в мире. Недостаточно просто указывать перстом на другого, нужно на примере собственной души исследовать, как проявляются зависть, презрение к другим и эгоизм. Прежде всего эгоизм, главнейший из грехов, потому что он предполагает обращение к самому себе и отказ возлюбить Христа. «Христос Спаситель, – пишет Гутьеррес, – освобождает человека от греха, последнего корня всех обрывов дружбы, всей несправедливости и угнетения, и делает его автоматически свободным, то есть способным жить в общении с Ним, что является основой всего человеческого братства»[409]. Это и был новый человек теологии освобождения – существо, освобожденное от греха и эгоизма. Делая акцент на духовных вопросах, Гутьеррес не отрицал существования структурных причин и объективных условий угнетения. Он говорил, что за каждой структурой и каждым условием также скрывается грех. Маркс, конечно, был прав, но и Бог – тоже. Освобождение от греха происходит на двух уровнях: материальном и духовном. С теологической точки зрения, неизбежно единение с Богом и всеми людьми, всеобщая любовь и Царство Небесное; с марксистской – социальная революция, конец эксплуатации и установление справедливости на Земле. Без эгоизма человек освободится от греха, общество – от угнетения, а Латинская Америка – от зависимости. От микроуровня – к макроуровню. От духовного – к материальному. От теологии – к марксизму. От десаррольизма – к революции.

Теология освобождения оставила в латиноамериканской мысли неизгладимый след, который еще более усилился после прихода Мишеля Фуко – другого мыслителя с садомазохистскими и христианскими нотками, для которого за каждой социальной проблемой скрывался грех, еще одно Зло, только уже не эгоизм, а власть. Эта школа искала абсолютную конечную причину всех зол, изначальный порок, скрывающийся за социальными структурами, массовыми взрывами насилия и повседневной микроагрессией, и поэтому всегда приходила к схожим библейским выводам: Зло нас преследует; воля к власти, колониализм, привилегии или эгоизм – там, в душе каждого из нас, они нас покоряют, превращая в грешных рабов. Единственный путь к освобождению – самоанализ, признание вины, публичное признание своих привилегий, деконструкция маскулинности, полная самоотдача жертвам, отказ от заразы колониализма. Освобождает только спасение.

Теологически-марксистский диагноз Гутьерреса, как и все другие философии абсолюта, требовал второго шага – заставить людей понять проблему, осознать, как стали говорить в те годы, что они рабы и порабощены грехом, который некто злонамеренный – колониализм, США, капитализм, Сатана – вписал в их душу или в их разум. Затем Гутьеррес обратился к Паулу Фрейре и его педагогике угнетенных, которую счел весьма полезной, поскольку она пытается заставить людей осознать, что они действуют в интересах тех, кто их угнетает. И он, и Боал, и теоретики зависимости, и теологи, и кордовские философы пытались показать латиноамериканцу, что он порабощен, что он не свободен. Гутьеррес выражался примерно такими словами: «Характеристика Латинской Америки как подчиненного и угнетенного континента естественным образом приводит к разговору об освобождении и, прежде всего, к участию в процессе, который к нему ведет»[410]. Сначала цепи надо было найти, потом – разорвать. А они были повсюду. Один философ сказал на Кордовском конгрессе, что нам навязана «странная доместицирующая культура», которая привела к «анестезии сознания наших народов»[411]. Наше сознание интеллектуально колонизировано, и кроме того, условия, в которых мы живем, находятся под гнетом того, что другой кордовский философ назвал «экономико-социальной, политической и культурной структурой господства».

Здесь происходили крайне интересные вещи: если индихенизм выдвигал на первый план индейца и крестьянина как жертву общества, то эти философия, теология и педагогика стирали разницу между представителями простого народа и остальным населением. Начиная с 1970-х годов латиноамериканец приобрел официальный статус жертвы (многие, не теряя времени, стали жертвами профессиональными), ведь за исключением олигархов и элит, связанных с иностранными интересами, все мы были подвержены логике колонизации и угнетения. Настоящий латиноамериканец должен осознавать, что и экономические условия, и ментальные структуры, и интеллектуальное и культурное влияние, которые господствовали в нашей жизни, были чуждыми и угнетающими. И что все они, конечно же, греховны. «Мы считаем своим правом и долгом, – заявила группа бразильских священников, – обличать как знаки зла и греха несправедливость заработной платы, лишение хлеба насущного, эксплуатацию бедных и нации, угнетение свободы»[412].

Дело было серьезным, важнейшим. Мы сражались в битве со Злом, в битве духовной и материальной, которая оправдывала другой, более радикальный путь к спасению, не ограничивающийся самоанализом или признанием вины. Гутьеррес это высказал и объявил: с одной стороны, он решительно осуждает насилие угнетателя, а с другой – оправдывает насилие угнетенного. Как и их фашистские коллеги, левые священники тоже сняли запрет на насилие. Жертвы могли вооружаться, чтобы разрушать структуры, в которых гнездился грех. Садомазохистские отношения не изменились, но роли – да: настал черед жертвы взяться за хлыст.

Ла-Игера, 1967: Че Гевара гибнет в Боливии и перевоплощается в футболку

Ярким примером влечения к смерти, превратившего эту главу латиноамериканской истории в мартиролог[413], был неудачный опыт Че Гевары в Боливии. Любопытно, что через год после его смерти молодежь половины мира взывала к его имени в своих гедонистических и сюрреалистических восстаниях, которые у него вызвали бы только отвращение. Его жизненной миссией была не пропаганда индивидуализма и не превращение жизни в произведение искусства, а создание нового человека – аскетичного герильеро, машины для убийств, движимой ненавистью ко всему, что отдаляет Латинскую Америку от социалистического будущего. Руководствуясь этим идеалом, он прибыл в Боливию, где его ждала та же судьба, что и Хосе Марти: нелепая и жестокая смерть. Нелепая, потому что Гевара осознавал трудности организации революции в Боливии; жестокая, потому что герильеро пал даже не в бою, а был схвачен, а затем расстрелян по приказу одного из многочисленных авторитарных генералов, прошедших через правительственный дворец Кемадо.

Судьбоносное стечение обстоятельств, приведших к его смерти, началось в 1964 году. После боливийской революции 1952 года власть находилась в руках MNR. Пас Эстенссоро управлял страной до 1956 года, затем он передал власть Эрнану Силесу Суасо, а в 1960 году вернулся на пост президента. Но потом произошло нечто неожиданное. Вместо того чтобы передать эстафету Хуану Лечину, профсоюзному лидеру, которому кандидатура на пост президента уже была обещана, Пас Эстенссоро обошел конституционный запрет и выдвинулся на второй срок подряд. Это популистское искушение спровоцировало политическое землетрясение и страшный раскол в рядах MNR. Социальные силы, которые до сих пор поддерживали националистов, отдалились от них; Лечин и профсоюзы отвернулись от кандидата Эстенссоро, как и Силес Суасо и некоторые другие члены его партии. MNR взорвалось, и внутренние разногласия не позволили ему стать партией-гегемоном, слившейся с государством наподобие мексиканской PRI. Пас Эстенссоро потерял поддержку низов и электората, и тогда он совершил ужасную ошибку,