другими партизанами врасплох в тренировочном лагере недалеко от Санта-Фе. Фаварио и Руано были не единственными, кто отказался от искусства. На самом деле его оставили почти все, по крайней мере временно. Художники, которые впоследствии будут получать гранты и выставки и прославятся в музеях Запада, того самого Запада, который они так презирали, – например, Леон Феррари и Роберто Хакоби, – несколько лет провели на задворках пластического искусства. «После такого сильного и травмирующего опыта, – сказал один из них, Рубен Наранхо, – перестала работать вся группа. […] Самому первому для того, чтобы снова начать рисовать, понадобилось пять лет. Мы были шокированы»[423]. «То, что случилось с „Тукуманом в огне“, парализовало нас всех на многие годы, а некоторых – навсегда, – заявил другой, Эмилио Гилиони. – Многие из нас посчитали, что искусство бесполезно»[424]. Позже, с началом в 1976 году нового витка военной диктатуры во главе с Хорхе Виделой, положение ухудшилось, и многим художникам пришлось уехать в эмиграцию. Институт Ди Телья был закрыт гораздо раньше, в 1970 году, еще Онганией. Военные победили. Если в Европе верх взяла культурная революция, движимая молодежью, то в Аргентине армия в итоге ликвидировала авангард, а затем и герильерос. Единственное, что в Аргентине победить так и не удалось – ни армии, ни янки, ни даже Богу или дьяволу, – это перонизм, и перонизм, конечно же, воцарился вновь.

Монтевидео, 1969: герилья копирует эстетический авангард

В эту игру можно было играть не только в Аргентине. Аргентинский авангард основал свою самую важную выставку, «Тукуман в огне», на социальной драме, которую вызвал Онгания решением ликвидировать сахарную промышленность в Тукумане, а уругвайский вооруженный авангард, Движение национального освобождения – тупамарос, возникло из протестов производителей сахара в Артигасе. Эта история стала разворачиваться в начале 1960-х годов. Левые группы, сопровождавшие марши производителей сахарного тростника на Монтевидео, в итоге объединились в так называемый «Координатор» – орган левых радикалов, анархистов из Уругвайской анархистской федерации, маоистов из Движения революционных левых, спартакистов и анархо-синдикалистов, в числе которых был Рауль Сендик, один из будущих лидеров тупамарос; а также Движение помощи крестьянству и даже аграрных националистов из Национальной партии вроде Хосе Мухики. Эта странная смесь могла образоваться только благодаря шедшему с Кубы революционному духу, а также националистическим или антиимпериалистическим настроениям, которые в конечном итоге были сторонами одной медали.

В герильи вступали не обычные социалисты, а молодые националисты, которые превращались в левых либертариев. Тупамарос хорошо выразили это в своем «Документе № 5» от 1971 года. «Фундаментальное противоречие сегодня – это противоречие между империализмом и нацией, – заявляли они. – Отсюда важность национального освобождения как задачи». Они добавляли: «В Латинской Америке социализм будет национализмом, и наоборот»[425]. Мировоззренческие рамки того времени, смесь латиноамериканского национализма, теологии освобождения, экономической теории зависимости и всеобщей виктимности убеждала молодых людей, что их страны являются жертвами международной экономической системы, обрекающей их на голодное существование, а поэтому защита нации требовала от них становиться левыми революционерами-антиимпериалистами.

Вечно стоящий в стороне Уругвай пропитался американизмом. Молодые люди, которые раньше смотрели на Европу, в 1965 году, узнав, что США помешали приходу к власти в Доминиканской Республике законно избранного президента Хуана Боша, выплескивали гнев на помещения американских компаний – «Кока-Кола», «Интернэшнл харвестер» и «Вестерн телеграф». Примерно в это время был окончательно распущен «Координатор» и появились тупамарос – партизанское движение, адаптировавшее геваристскую теорию партизанского очага к городской среде и считавшее революционные действия катализатором революционных ситуаций, которые должны были включить в себя всех левых и изменить структуры власти.

Они были готовы начать то, что сами называли кампанией вооруженной пропаганды: серию точечных ограблений и нападений, как правило на североамериканские компании или дипломатические делегации, сопровождавшиеся небольшим количеством жертв и широко освещавшиеся в прессе. Хотя они жили в самой демократической, открытой, свободной и мирной стране Латинской Америки, они считали, что социалистов Конституция и законы не защищают. Рауль Сендик так выразился об этом в 1963 году в газете «Соль»: «Сегодня хорошо заряженный револьвер может дать нам больше индивидуальных гарантий, чем вся Конституция Республики»[426]. В «Тридцати вопросах к тупамарос», знаменитом интервью, которое он дал немного позже, в 1968 году, Сендик защищал насилие и необходимость революции. Он, как и Че, говорил о создании новых Вьетнамов и, как и Кастро, был уверен, что революция ждать не может. Работать с массами и бороться за голоса – слишком долго, это пустая трата сил, которые можно было бы потратить на действия, на удары, которые приблизят революцию.

Именно эти удары и кампания вооруженной пропаганды превратили тупамарос в особую герилью, которую гораздо сильнее интересовало привлечение внимания общественности символическими жестами, чем нейтрализация или убийство врага. В некоторых случаях, как, например, при знаменитом захвате Пандо в 1969 году, они использовали театральные элементы, несколько напоминавшие художественные акции Эдуардо Руано: они наняли похоронный кортеж и приехали в город с гробом, набитым оружием, и свитой скорбящих, которые, конечно же, совсем не были плакальщиками, вдовами или сиротами. Это были герильерос, прибывшие грабить банки, захватывать полицейские участки, пожарную и телефонную станцию. Однако революционную акцию, наиболее близкую к хеппенингу или перформансу, на самом деле осуществили не тупамарос, а группа OPR-33 – вооруженная фракция Уругвайской анархистской федерации. 16 июля 1969 года они ворвались в одно из учреждений и совершили серьезнейшее ограбление. Любопытно, что это был не банк, не иностранная компания, не казарма и не посольство, а Национальный исторический музей. И добычей, которую они захватили, был не материальный актив, имеющий практическое и конкретное применение, а кусок ткани, ценность которого была исключительно исторической и символической. Символической – в первую очередь: они забрали из музея флаг Тридцати трех ориенталес[427], напоминавший о борьбе за независимость в 1825 году и о героизме горстки людей, которые пересекли государственные границы, чтобы бороться за самостоятельность страны. OPR-33 присвоила мощный националистический символ, чтобы отождествить себя с патриотами 1825 года и намекнуть, что борьба за независимость все еще продолжается, что она не закончена. Художники учились у герильерос, а герильерос стали проводить акции огромного символического и медийного значения. Впоследствии у уругвайских повстанцев появились подражатели. В Колумбии группа M-19, чтобы донести до людей ту же мысль – борьба за независимость страны еще не закончена, – украла меч Симона Боливара; а в Эквадоре партизанская группа «Альфаро жив, черт побери!» с той же целью похитила из Муниципального музея Гуаякиля меч Элоя Альфаро. То были эффектные удары. Конечно, незаконные, но прежде всего эффектные, зрелищные и символически сильные перформансы, которые сообщали одну и ту же мысль: «Мы – новые патриоты, которые берут в руки оружие героев, чтобы завершить начатое ими». С исторической точки зрения они могли быть ложью, но с перформативной и пропагандистской – то были гениальные акции.

Анархические методы тупамарос, их