поддался еще на одно искушение популизма: заключил союз с армией. В качестве кандидата в президенты на выборах 1964 года он выбрал генерала от авиации Рене Баррьентоса, говорившего на кечуа метиса, сына индианки, который, однако, отнюдь не был воплощением национализма Эстенссоро. Напротив, Баррьентос получил образование в США и обожал образ жизни янки. Это обстоятельство проявилось три года спустя, когда он пригласил «зеленые береты» поохотиться на Че Гевару в боливийских джунглях.

К тому времени Баррьентос, конечно же, уже стал правителем Боливии. Из рук Паса Эстенссоро он получил пост вице-президента, а через три месяца устроил государственный переворот. В ноябре 1964 года, воспользовавшись протестами шахтеров и учителей, он избавился от Паса Эстенссоро, посадив его на самолет до Лимы. С этого момента Боливия стала типичной военной диктатурой 1960-х годов – союзницей США и плохим, одним из худших в мире мест для начала революции. Но именно ее выбрал Гевара, чтобы создать латиноамериканский Вьетнам. Правда, его привлекала и другая идея – пересечь южную границу Боливии, добраться до региона Сальта и освободить Аргентину, – но она так и осталась мечтой. Достичь этой цели ему не удалось, потому что у него не получилось закрепиться и создать движение, достойное звания партизанского, даже в Боливии. Марио Монхе, лидер Боливийской коммунистической партии, не поддержал восстание, поскольку Кастро сказал ему, что тот должен будет принять у себя высокопоставленного кубинца, который хочет переправиться в Аргентину, не уточнив, что Гевара – сам Че, не больше и не меньше – собирается начать в его стране революцию. Даже сам Монхе не считал возможной вооруженную борьбу в Боливии, тем более такую, в которой ему пришлось бы подчиняться приказам аргентинца.

Действительно ли Че собирался освободить Боливию? Очень маловероятно. Монхе усложнил задачу Гевары, порекомендовав начать восстание в Ньянкауасу – влажной, похожей на джунгли области, где жили поселенцы, выигравшие, что немаловажно, от аграрной реформы. Гевара и сам знал, что в этой андской стране уже произошла революция. Боливийские крестьяне, в отличие от кубинцев, стали землевладельцами, а он знал, или, по крайней мере, должен был, что те, кто владеет землей, не мотивированы делать революцию и скорее встревожатся, увидев, что по их землям бродит группа бандитов. Это, а также союз между военными и крестьянами в конечном итоге не позволили Че и его зародышу революционного очага завоевать доверие местных жителей. В одной из самых националистических стран континента, где армия была воплощением национальной души, лояльность крестьян была решенным вопросом. Великий педагог мировой революции совершал ошибки новичка. Он думал, что преодолеет огромные исторические и социологические препятствия, но не смог этого сделать. Кроме того, он не сумел выстроить надежные отношения с местными жителями, быстро потерял связь с городом и вверил судьбу лихорадочному энтузиазму француза Режиса Дебре, сопровождавшего его в этой самоубийственной авантюре. Его горстка мечтателей была не авангардом, а легкой мишенью, которую постепенно выслеживали, окружали, истощали и, наконец, 8 октября 1967 года поймали в засаде в ущелье Юро. Гевара никак не мог предотвратить разгром. На его глазах часть герильерос была убита, а часть, включая его самого, ранена. Оставшихся в живых отвели в небольшую деревушку Ла-Игера, где был получен приказ Баррьентоса: они должны были выглядеть так, будто погибли в бою.

Че Гевара был убит в Боливии, чтобы через несколько месяцев воскреснуть на футболках и плакатах европейского 1968-го. Такова была трагическая судьба герильеро – стать символом чужой революции, революционным сувениром, лучше всего приспособленным к капиталистической системе, которую он так ненавидел. В процессе этого превращения, и, возможно, это ему бы понравилось, он помог Латинской Америке стать магнитом и символом благородства для всех людей первого мира, кому свойственны тяга к приключениям, претензии на моральное превосходство и революционное иконоборчество.

Буэнос-Айрес, 1970: Монтонерос убивают Арамбуру

После мученической смерти Камило Торреса и произведенного теологами освобождения смешения идеологий, а особенно после того, как в 1966 году военные избавились от гражданских, а Онгания снова загнал перонизм в подполье, молодежь Такуары и Католического действия почувствовала себя ближе к Че, чем к Франко. Они тоже внесли свой вклад в теоретическую мешанину того времени, прибавив к христианству и марксизму перонизм. В 1967 году они образовали Команду имени Камило Торреса, а Фернандо Абаль Медина и его боевая подруга Норма Арростито отправились учиться на Кубу. Через год они уже были с Монтонерос. Как и в случае Такуары, это название отсылало к прошлому XIX века, когда необузданные гаучо боролись за независимость Аргентины. После космополитического периода 1950-х годов, в 1960-х, националистические и индихенистские партизаны вновь использовали некоторые элементы простонародной культуры в качестве символа борьбы. Они были националистами и авангардистами, как креолисты, но пропагандировали не культурную, а вооруженную революцию.

В 1968 году никто еще не знал о герилье под названием Монтонерос. Они ждали большого эффектного удара, хотели устроить справедливую акцию, которая возымеет пропагандистский эффект и выведет их на первые полосы всех газет. В этом герильерос тоже имитировали поведение художественного авангарда. Они были вынуждены привлекать к себе внимание, одни – символическими действиями, почти перформансами, другие – насилием. Монтонерос выбрали вторую стратегию, да еще как. 29 мая 1970 года двое из них, выдав себя за солдат, поднялись в квартиру генерала Педро Эухенио Арамбуру, свергнувшего Перона в 1955 году, и уговорили его спуститься и поехать с ними. Так они похитили главного публичного представителя антиперонизма, объект особой ненависти перонистов, который отправил в изгнание вождя и выслал за границу труп Эвы Дуарте. Они хотели предать его суду – одному из тех фарсов, которые неизбежно заканчиваются пулей в висок обвиняемого. 1 июня Монтонерос приняли крещение кровью, «предав мечу» экс-диктатора Арамбуру. Начиналась священная война, целью которой было возвращение власти Перону. Вот что они заявили в своем коммюнике № 5: «Наша организация – это союз глубоко аргентинских и перонистских мужчин и женщин, готовых с оружием в руках сражаться за захват власти для Перона и его народа и построение Свободной, Справедливой и Суверенной Аргентины»[414].

Статьи в журнале «Кристьянисмо и революсьон» поддерживали это предприятие и легитимировали применение насилия. В номере 17 за июнь 1969 года некий Оливье Мэйяр заявлял, что моральная дилемма заключается не в том, хорошо или плохо насилие, а в том, можно ли допустить, чтобы от голода погибло еще больше детей. Вывод, к которому он пришел, был предсказуем: если для того, чтобы накормить бедных, нужно применить насилие, то так тому и быть. Нечто подобное заявил священник Рубен Дри в номере 22 за январь 1970 года. Насилие эксплуатируемых не подлежит осуждению, напротив, это единственный способ решить проблему несправедливости. Теперь самыми восторженными сторонниками насилия были левые католики и теологи освобождения. Угнетенный имел полное право освободиться от угнетателя