горизонтальная, не предполагавшая лидеров организация и, прежде всего, ограниченное применение насилия, в результате чего за десять лет борьбы погибло всего шестьдесят шесть человек – да, много, но мало по сравнению с другими герильями, – завоевали им симпатии населения, особенно среди молодежи. Они реагировали на общее ощущение кризиса, вызванное экономическим спадом, а также апатией и конформизмом, которые были результатом фантазий о европеизации – излюбленной мишени поколения 45-го года, – но пошли гораздо дальше: они делегитимировали демократическую систему. В политическом плане их влияние было пагубным. Уругвай был страной с одной из самых сильных демократических традиций на континенте, где насильственная антидемократическая освободительная миссия не имела никакого смысла. Напротив, она способствовала активизации наиболее радикальных секторов правых националистов, которые в итоге сформировали ультраправые молодежные ассоциации и военизированные отряды для охоты на тупамарос. Латиноамериканская герилья хотела показать «истинное» авторитарное лицо демократии, а в результате легитимировала насилие всех, как фашистов, так и левых, которые прикрывались действиями других, чтобы извращать политическую жизнь Уругвая. Вице-президент Хорхе Пачеко Ареко, пришедший к власти в 1967 году после внезапной смерти Оскара Диего Хестидо, в итоге совершил авторитарный поворот, пытаясь наладить общественный порядок. Он закрывал газеты, подавлял уличные протесты, сажал в тюрьму забастовщиков и в конце концов передал борьбу с тупамарос армии. Та ведущая роль в общественной жизни, которую партизаны вручили военным, была оплачена горой трупов, под которой оказался окончательно погребен демократический цикл, начавшийся в 1940-е годы. В Уругвае это произошло в 1973 году. Военные почувствовали себя настолько нужными и важными, что в конце концов решили захватить полную власть над страной. Они не свергли преемника Ареко, Хуана Марию Бордаберри, но превратили его в декоративную фигуру; та же участь постигла его преемников вплоть до 1984 года. Еженедельник «Марча», который так много сделал для латиноамериканизации Уругвая, тоже пострадал от нового латиноамериканского зла: в 1974 году он был окончательно закрыт по приказу военных.

Бразилиа, 1964: начало новой волны военных диктатур

В 1960-е годы Бразилия вступила в хорошей форме. Страна модернизировалась, производила автомобили для всего континента, выигрывала чемпионаты мира по футболу, духовно питала миллионы людей своей уникальной, исключительно музыкальной, полной мифов, прекрасно переносившихся в кино и литературу, культурой и имела лучших архитекторов в мире. Национализм бурлил. Международный валютный фонд считал, что с экономической точки зрения десаррольистский проект Бразилиа безответственен, но Жуселину Кубичеку это спать не мешало. Страна оставалась сплоченной вокруг его проекта, и президент был не против укрепить это единство щепоткой бодрящей антивашингтонской демагогии.

Кубичек завершил свой срок без потрясений, гордясь тем, что стал единственным латиноамериканским президентом, сумевшим реализовать самое амбициозное и безрассудное предвыборное обещание. Но на этом удача отвернулась от Бразилии: впереди ее правителей ждали серьезные трудности, и за время, меньшее, чем потребовалось для строительства Бразилиа, модернизационный и демократический курс развития страны дошел до своего конца. В результате свободных выборов 1961 года президентское кресло занял Жаниу Куадрус, поддержанный Либерально-консервативной партией, но у власти он совершил неожиданный и рискованный поворот: сблизился с Кубой и СССР и даже наградил Че Гевару орденом Южного Креста. А прогнозы МВФ тем временем сбывались: экономика страны ухудшалась. Инфляция выросла до 50 %, начались социальные волнения и, конечно же, брожения в казармах. И Куадрус удивил всю страну самой неожиданной реакцией: он подал в отставку. Возможно, в своих фантазиях он надеялся, что в Бразилии случится то же, что и на Кубе, и народное восстание вернет его к власти, как вернуло Кастро, но ничего подобного не произошло. Власть осталась в руках вице-президента Жуана Гуларта, бывшего министра труда при Жетулиу Варгасе, чьей непосредственной задачей было навестить Кеннеди, чтобы разрядить напряженность, вызванную международной политикой Бразилии. Гуларт был сторонником «Союза ради прогресса» и пытался убедить президента США, что он не коммунист и не держит коммунистов в своей команде, а также что Бразилия вполне может поддерживать тесные отношения с Кубой и странами восточного блока, не входя в советскую орбиту. Возможно, ему следовало объяснить, что в Бразилии, как и почти во всей Латинской Америке, за исключением Колумбии, демонстрация симпатий к США была лучшим способом проиграть выборы; на это, впрочем, Кеннеди мог бы ответить тем же: в США нелегко было выиграть выборы, оказывая экономическую помощь стране, которая наградила Че Гевару. Быть может, в этом и заключалась проблема отношений между двумя Америками: Юг обвинял Север во всех своих неудачах, а Север проецировал на Юг свои тревоги – от иммиграции небелых и католиков вплоть до коммунизма и наркотиков. Соединить усилия в таких условиях было очень сложно.

Визит Гуларта успокоил ситуацию лишь на время. В 1963 году, незадолго до убийства, Кеннеди, убежденный, что Бразилия все сильнее сближается со странами Варшавского договора в ущерб западным демократиям, размышлял над идеей военной интервенции. Из посольства ему приходили телеграммы, сообщавшие, что Гуларт готовит переворот, чтобы бессрочно остаться у власти в качестве левого диктатора на манер Кастро; такие же слухи ходили среди бразильских военных. Кубинская революция свела с ума генералов по всему континенту, и теперь они повторяли рассуждения боливийских и парагвайских националистов 1940-х годов: враг засел дома, это агенты, намеревающиеся уничтожить традиционные ценности и институты своими подрывными, чуждыми, антибразильскими, непатриотичными идеями; нужно готовиться к внутренней войне. Деколониалистский дискурс боливийцев был таким же праворадикальным, как и антикоммунистический дискурс военных. Разница заключалась в том, что у последних было оружие, а также желание действовать, чтобы вылечить страну и захватить власть раньше, чем это сделает какой-нибудь подражатель Кастро.

И действительно: в апреле 1964 года армия совершила государственный переворот, который янки с бесспорным облегчением поддержали. К власти пришел маршал Умберту Кастелу Бранку, ставший первым в длинной череде военных офицеров – всего их было пять, – которые правили страной на протяжении последующих двадцати одного года. С этим переворотом, напоминающим тот, что сверг Арбенса, в Латинской Америке начался новый цикл, новый этап, на котором военные использовали герилью и «коммунистическую угрозу» как повод выставить себя перед США в качестве единственных, кто способен спасти свою страну от угрозы нового Кастро. Теперь у нас была не только угроза подрывной активности, теперь мы жили в условиях военного террора, чрезвычайного положения, легитимации пыток и радикального ограничения личных свобод. Конечно, не все это было виной Кастро, но очевидно, что его американистский прозелитизм – надежда превратить Анды и горы каждой страны в новые Сьерра-Маэстры – дал ультраправым аргументы для завоевания позиций в общественных дебатах. Желая освободить континент, кубинский лидер превратил его в ад.

Сан-Паулу, 1967: Тропикалия – новый бразильский авангард

В 1967 году, когда бразильская диктатура еще не показала всего своего репрессивного оскала, молодой человек из Баии по