он так часто вспоминал в ранних стихах, повезло меньше. Полученные им ранения оказались смертельными, как и раны Эдгардо Тельо, его товарища-поэта, погибшего два года спустя в горах Аякучо. Вашингтон Дельгадо сказал о том поколении, что оно отличалось «необузданным воображением, свежей невинностью, смелым и улыбчивым оптимизмом»[434]. Да – как и все, кто запутался в лопастях ветряных мельниц.

Другой поэт этого поколения, Родольфо Иностроса, едва не повторил судьбу Тельо и Эро. Он тоже приехал на Кубу по одной из тех стипендий, под прикрытием которых Кастро вербовал молодых людей со всего континента; и вот, ожидая этого меньше всего, он с винтовкой на плече оказался на тренировочном полигоне, где учился вести герилью. Будучи поэтом, он, возможно, считал, что художественный авангард нельзя отделить от авангарда вооруженного, и поэтому решил примкнуть к революционерам. Но оказавшись на Кубе, и особенно после гибели Эро, он понял, что это не его революция. В стихах, которые ему удалось написать на острове и которые позже были опубликованы в книге «Советник волка», он признался, что его не убеждают ни утопия, ни требования революционных чистоты и аскетизма. Находясь под влиянием сюрреализма, соблазнившись наслаждениями, влекущими расстройство чувств и недисциплинированность тела, Иностроса не желал принимать бессмысленного мученичества. Инстинкт выживания позволил ему преодолеть шантаж кубинских властей, покинуть остров и поселиться в Париже 1960-х, полном молодых гедонистов. «Этот век катастроф и трагического величия / повиснет перед моими глазами, видевшими сияние / бойни. Тогда / я захочу сказать, что не участвовал в ней и что моя любовь была глубже, / чем грядущее зеркал и природных сфер»[435], – написал он.

Лучше утратить чистоту, но остаться в живых; лучше не вносить свой вклад в катаклизм. Нечистые, ощутившие слабость своего эгоизма, интуицию любви или чувственного порыва, должны были признать свое несовершенство. Для них не было ни социалистического рая, ни партизанского бунта. Для поэтов, проецировавших на остаток XX столетия наследие сюрреализма, существовал альтернативный путь: несовершенная, умеренная и колеблющаяся демократия. Они пришли к ней не по своей воле, ибо не переставали ненавидеть ее буржуазные уступки и капиталистические компромиссы. Они не жалели в отношении ее никакой критики, но в конце концов, прочувствовав опыт тоталитаризма и последствия идеологического фанатизма, они ее пощадили. Плюралистическая система, открытая для различных потребностей, наклонностей и политических фантазий, лучше системы, в которой может ужиться только один – лидер, каудильо, навязывающий свою волю при помощи оружия. Иностроса был не единственным поэтом того поколения, который променял тоталитарную революцию на ее более анархистские, сюрреалистические и либертарианские варианты. То же произошло с чилийцем Энрике Лином. Он тоже приехал на Кубу в середине 1960-х годов, но не как стипендиат, а как авторитетный поэт, лауреат премии Дома Америк. Там он стал работать на благо революции, женился на кубинке и верил, что посвятит этому делу всю жизнь… но ему надоело. Ему надоело, что за ним следят, а единственным, кто мог свободно думать и говорить, был вечно окруженный интеллектуалами Фидель. В 1969 году Лин вернулся в Чили и опубликовал эти строки, столь же откровенные, как и у Иностросы: «Революции я предпочитаю необходимость беседовать с друзьями, / пусть даже по самым несерьезным поводам, / пусть даже по-дилетантски; как видите, я неприкрытый мелкий буржуа, / который уже в тридцать с чем-то подозревает, что за любовью к святым бедным сердцам / кроется чудовищная двойственность»[436].

На Кубе что-то происходило. Многие, возможно, знали об этом, но отказывались это принять: сотни молодых людей начинали погибать во имя смутно понимаемого освобождения своих стран, а сама Куба становилась клеткой для собственных поэтов.

Гавана, 1967:новая культурная Мекка Запада начинает пожирать собственных детей

Как объясняет Рафаэль Рохас[437], на революционной Кубе сошлись два идеологических течения, которые обычно друг друга отталкивали и имели долгую историю вражды в таких странах, как Аргентина, Бразилия и Боливия: национализм и коммунизм. Революция была вдохновлена революционным национализмом 1950-х годов, но к 1961 году ее полностью ассимилировали коммунисты. Такое слияние двух течений в одном проекте сделало неизбежным сосуществование и столкновение художников и интеллектуалов обеих тенденций в кубинских журналах и культурных учреждениях. Старые коммунисты, наследники авангардной борьбы 1920–1930-х годов, такие как Хуан Маринельо и Николас Гильен, соперничали в эстетических вопросах с молодыми и старыми националистами, ненавидевшими, конечно же, США, но также и СССР: например с Карлосом Франки, Гильермо Кабрерой Инфанте, Эберто Падильей и Хорхе Маньячем. Первые все сильнее сближались со сталинской ортодоксией, а вторые до конца 1960-х годов мечтали о неортодоксальном левом движении, восприимчивом к авангарду, критике и диссидентству. В конечном счете культурные институты монополизировала третья группа – националисты, защищавшие не марксистскую ортодоксию и не авангардную гетеродоксию, а реализм, способный символически подпитывать революцию: Айдее Сантамария, Роберто Фернандес Ретамар, Лисандро Отеро и другие. Их господство привело к цензуре и подавлению инакомыслия, начиная с дела Эберто Падильи в 1971 году, и к полной потере авторитета, которым пользовались кубинские культурные учреждения. Между тем, пока этого не произошло, Куба была культурной Меккой континента и почти всего мира.

Дом Америк стал часто приглашать на мероприятия авторов латиноамериканского бума – Хулио Кортасара, Карлоса Фуэнтеса и Марио Варгаса Льосу. Гарсиа Маркеса не приглашали или пока не приглашали, потому что пока его коллеги блистали ранними произведениями, дававшими им пропуск на Кубу, Гарсиа Маркес, не известный еще как романист, наблюдал революцию изнутри, работая в агентстве «Пренса латина», – но он уже понимал, что все это дело оказалось скомпрометировано коммунистами. Разочарование заставило его долго держать дистанцию от Кубы, по крайней мере до 1975 года. Гарсиа Маркес не был коммунистом – он был латиноамериканским, даже карибским, националистом и разделял все требования антиимпериалистических левых, но не тех, кого он презрительно именовал «леваками», вестников того царства серости и унылости, которое простиралось за железным занавесом и которое он, к своему ужасному разочарованию, посетил в конце 1950-х годов.

Пока колумбиец зарабатывал на жизнь в Мексике как публицист и писал «Сто лет одиночества», Куба становилась местом паломничества для писателей и художников со всего мира. В 1967 году благодаря Вифредо Ламу и Карлосу Франки здесь впервые в Латинской Америке был устроен Майский салон, который с 1944 года проводился в Париже и лишь время от времени выезжал в другие страны. На Кубе прошла выставка из двухсот работ, дававших полную картину искусства XX века, от Пикассо до Исидора Изу. Конечно, были представлены авангарды первых десятилетий столетия, но также и новейшие, более современные течения, такие как леттризм, ситуационизм, группа COBRA, оп-арт и новый реализм. Революционные группы и течения, которые и по сей день малоизвестны в Латинской