экспериментом. Он отстаивал антиимпериалистический американизм и освободительную и континентальную левую и националистическую идеологию, свободную от цензуры и всяческих помех свободе творчества или мысли, а с тем – и страха перед иностранным культурным влиянием. Другими словами – ариэлизм антропофагический, экспериментальный и барочный, народный и освободительный, левый и космополитический, немного марксистский и немного демократический. Казалось, Куба станет его Меккой, Универсополисом этого нового творения, и все же она была от этого далека. И совсем не потому, что Кастро был проникнут другими системами мышления – матрица была та же; проблема была в том, что приоритет он отдавал ариэлизму антисаксонскому, ариэлизму элитистскому, прикрытому любовью к народу и интересом со стороны международных художников, боящемуся контактов с янки и их извращения и желающему полной изоляции, превращения Кубы в Парагвай доктора Франсии. Посему этот мир представлял собой антидемократическую и тоталитарную тюрьму. Это доказывали писатели, например случай Падильи – удар, землетрясение, заставившее некоторых интеллектуалов отправиться на поиски новых идей. Эти поиски закончились там, где закончились размышления Уидобро: на мысли о том, что на американской земле следует дать второй шанс демократии.

Мехико, 1968:культурная революция сталкивается с революцией институционализированной

В Мексике не было нужды в деле Падильи, чтобы некоторые интеллектуалы пресытились революционным авторитаризмом. Тремя годами ранее, в 1968 году, страна с недоумением наблюдала, как революция превращалась в истукана, давившего собственных детей. Система, сложившаяся к 1920 году и в итоге породившая PRI, как минимум два десятилетия была неподвижна, институционализировав бюрократизм и авторитаризм. Как и все победоносные революции, она навязала свои идеалы и ценности и была готова бороться с любым, кто попытается подорвать ее легитимность.

На Кубе Кастро оказался непримирим к первым зародышам культурной революции, пропагандировавшей гедонистическую мораль, весьма неудобную как для англосаксонского, так и для геваристского пуританизма. Он заключил в тюрьму художников «Пуэнте» и выдворил с острова Аллена Гинзберга в 1965 году. В Мексике же Густаво Диасу Ордасу, как высшему представителю нового истеблишмента, выпало столкнуться с безоружной культурной революцией, которая поставила под сомнение авторитарные практики режима PRI.

Революция создала в Мексике уникальную по латиноамериканским меркам систему. Своим представителям и преемникам она даровала монополию на власть, но ни один из них не мог игнорировать максиму Мадеро – запрет на переизбрание; никто не мог осуществлять политический или идеологический террор, характерный для военных диктатур Южного конуса или коммунистических автократий. Симбиоз между PRI, государством и правительством оставлял пространство, в котором могли развиваться экономические и культурные проекты гражданского общества, но препятствовал появлению независимых лидеров. Любой человек, имевший сколько-нибудь амбиций или честолюбия, кооптировался в революцию и, попав в сложную систему иерархий, союзов и организаций, проходил через ритуалы власти. То есть ритуалы PRI.

Как мы уже видели во второй части, в области культуры подвергать сомнению все эти рамки начало новое поколение художников, отвергших традицию мурализма и национал-народного искусства. Те, кто должен был подчеркивать народный профиль, легитимировавший PRI, решили восстать. Появились новые стили, связанные с сюрреализмом и абстракцией, которые создали трещину в надгробном камне мурализма и индихенизма. Хосе Эмилио Пачеко написал знаменитое стихотворение «Государственная измена», в котором признавался: «Я не люблю свою родину, / Ее абстрактный блеск / непостижим»[443]. А в области идей марксизм смешивался с книгами Маркузе, с антиавторитарным примером анархистов, авангардистов, троцкистов и либертарианцев – культура Мексики в целом и Карлос Монсивайс в частности усиливали позиции новых левых. Поколение 1960-х, обладавшее новыми культурными и идеологическими ориентирами, стало критической потенциально революционной силой. Оно стремилось не к повторению кубинского опыта, но к тому, чтобы сделать в политике то, что Хосе Луис Куэвас, Висенте Рохо, Руфино Тамайо и другие уже сделали в области искусства: расколоть надгробие, чтобы впустить воздух и перезапустить систему.

Его лозунгом была демократизация PRI; его мускулами – массовые мобилизации студентов, разделявших антиавторитарные устремления европейской и американской культурной революции. Возникнув почти случайно после драки школьников, студенческое движение объединилось, чтобы противостоять полиции. Со временем оно набирало обороты и к концу августа 1968 года стало беспрецедентным явлением, объединившим десятки тысяч молодых людей. Это была латиноамериканская версия гедонистической и витальной революции, которая несколькими месяцами ранее взволновала Октавио Паса, увидевшего ее взрыв в Париже. Если к Кубинской революции он остался до известной степени холоден, то в молодежных мобилизациях увидел влияние сюрреализма и его витальных, философских и эротических требований, «попытку объединить политику, искусство и эротизм»[444].

2 октября на площади Тлателолько произошло жестокое столкновение двух этих революций – институционализированной националистической и либертарианской культурной. Диас Ордас упорно видел в массовых шествиях коммунистический заговор против Олимпийских игр, которые должны были открыться в Мехико через десять дней, а молодежь не понимала, что отказывать режиму в авторитете было, как выразился Кристофер Домингес Майкл, «своего рода преступлением против короны»[445]. В разгар этой неразберихи диктабланда PRI стала тем, непохожестью на что она гордилась, – смертоносным Молохом; результатом этого превращения оказались десятки трупов на площади Тлателолько при полном молчании официальных СМИ.

Пули и безнаказанность победили культурную революцию. Как и в Праге, где двести пятьдесят тысяч солдат из соседних коммунистических стран подавили всяческие демонстрации, итог мексиканских событий 1968 года был трагическим и удручающим. Но победа PRI несла в себе и семена ее собственной гибели. Бойня не была забыта и вызвала немедленную и радикальную реакцию. Октавио Пас написал книгу «Постскриптум» – ревизию своих идей о Мексике, ее революции и истории, где систему, созданную PRI, он описывает как институционализированную диктатуру, – а молодежная культура и авангардное искусство разорвали всякие отношения с режимом. Была объявлена война. Для PRI молодежь стала потенциальным врагом, а ее культурная продукция – орудием подстрекательства. Некоторые художники, которые должны были принять участие в выставке, приуроченной к Олимпийским играм, вышли из нее и организовали собственную выставку – «Независимый салон». Монсивайс провозгласил конец официальной мексиканской культуры, и молодые люди, прислушавшиеся к его лозунгу, стали уходить в контркультуру. Многие начали снимать фильмы на пленку Super8, и постепенно возникло подпольное кинодвижение, в котором тема резни в Тлателолько звучала постоянно. Луис Эчеверриа, преемник Диаса Ордаса и человек, непосредственно ответственный за резню в Тлателолько, довел свою войну против молодежи до абсурдной крайности, запретив рок-музыку. Вся молодежная культура оказалась маргинализирована, и поэтому само ее существование стало символическим актом сопротивления или прямой критики режима PRI.

Делигитимация режима PRI способствовала и идеологической радикализации. Носители авантюристского духа в конце концов присоединились к герильерос, появившимся после 1968 года; те, у кого его не было, поступили в университеты, чтобы превратить факультеты в очаги марксистского радикализма. Эти процессы выходили за рамки культурной революции и становились еще одним источником тоталитарного догматизма, который отнюдь не был альтернативой PRI. Как