невыносимой после многих недель почти полного бездействия в море. Роб чувствовал, насколько ослабели все мышцы от недостаточного питания и безделья, даже за не слишком длительное плавание. Маршалл уходил все дальше, опережая его, и Роб в конце концов заставил себя забыть о боли в ногах, о тяжелом мешке за спиной и непривычно бьющей по бедру шпаге и бросился догонять Маршалла. Отстань он сейчас от него, потеряйся – и все шансы выжить, не говоря уж о том, чтобы добиться успеха, просто исчезнут. Скоро он обнаружил, что в голове все время вертится детский стишок, и ноги сами зашагали быстрее, следуя его ритму, отбивая такт по камням и зарослям.

Когда помру и лягу в гроб.

Когда сгнию в могиле,

Пускай хоть это помнят, чтоб

Вовеки не забыли.

Мрачный ритм гнал и гнал его вперед, вверх по склону холма. И только значительное время спустя, когда они уже сидели под деревьями, опершись на них спинами, и Маршалл тщательно изучал кусок промасленной бумаги с нанесенной на нее примитивной схемой местности, после того как Роб содрал с себя пиявок (семерых, счастливое число) и стянул сапоги (и вылил из них воду вместе с водорослями и раздавленной лягушкой), только тогда понял, откуда взялось это стихотворение. Его еще девочкой вышила Кэт на полотенце, смеясь над его мрачным содержанием. Теперь оно висело в темном коридоре у ее двери, в крыле Кенджи-Мэнора, отведенном для слуг. Сколько раз стоял там, пялился на эти неумелые детские стежки, набираясь мужества, чтобы постучаться в ее дверь? Видение этого коридора и двери столь ясно встало сейчас перед его внутренним взором, что молодой человек чуть не заплакал.

– Могу я узнать, что у нас за дела с этими людьми? – наконец спросил он Маршалла.

– Нет, – кратко ответил тот. – Подробности – коммерческая тайна; они известны только членам компании и нашим торговым партнерам; тебя это не касается.

– А разве я не стал членом вашей компании, когда мне поручили охранять вас и ваши бумаги?

– Ничего подобного, парень. Я так и не понял, почему Джон решил, что мне необходим в качестве телохранителя такой тупой и неуклюжий болван. Тебя сюда взяли из милости; и ежели ты будешь продолжать задавать идиотские вопросы, я сам тебя тут пришью, избавив местных головорезов от этой заботы!

Роб сидел, глядя на пар, поднимающийся на солнце от сапог. Но в конце концов не выдержал:

– Тогда, вероятно, мне следовало бы задать вам еще один вопрос. Каким образом мы выберемся из Сале, если, конечно, удастся сохранить головы на плечах?

Маршалл вздохнул.

– Через пять дней «Роза» подойдет к Сале и будет ждать моего сигнала. Как только на судне его заметят, то подойдут ближе, насколько возможно, и заберут нас.

Робу пришлось удовлетвориться этим скромным обрывком информации. Маршалл в конце концов сложил карту, убрал ее в заплечный мешок. И велел Робу надевать сапоги.

– Через этот проклятый лес надо двигаться тихо – никаких разговоров. Смотри под ноги. Тут полно ям и всяких кольев для неосторожных чужаков. И сомнительный народ обитает. Некоторые прямо в лесу живут, другие скрываются, некоторые, вроде нас, просто прохожие. Но у всех у них есть причины прятаться, и эти причины обычно носят криминальный характер. В лесу нет законов, разве что закон выживания.

– Мне кажется, – заметил Роб, укладывая в голове полученные сведения, – что нам все-таки было бы лучше войти прямо в порт, под всеми парусами и с пушками наготове, какие бы там ни были дрязги между разными партиями.

– Ты чрезвычайно наивный молодой человек, Роберт Болито, – многозначительно сказал Маршалл. – Еще раз повторяю: мы не можем допустить, чтобы обнаружилось, как мы влезаем в это пиратское гнездо. По множеству причин, но самая важная из них та, что если кто-то сообщит в Англию о наших делах – а здесь полно таких, кто то и дело шастает туда и обратно по собственному усмотрению, да еще и имеет кучу связей про всей Европе, – то у нас будут все шансы болтаться на виселице. Достаточно веская для тебя причина?

Роб в ужасе уставился на него.

– Господи помилуй, – пробормотал он наконец. – И во что это я вляпался?!

– Я предупреждал, тебе бы следовало отказаться от этой глупой затеи и сидеть дома.

– Ну я ведь здесь, так что говорить больше не о чем. Я здесь и, кажется, обречен и проклят.

Глава 27

Ну, я уже здесь, как я иму сказал, я здесь и, кажится, обречен и проклят, но тагда я ище не знал, насколько это близка к истине…

– Интересно, кому и зачем он это писал, – сказала я наконец, складывая лист бумаги и откладывая его в сторону, к горе грязной посуды, оставшейся от завтрака. Мы сидели на террасе, устроенной на крыше дома за шатким старым столом, который Идрис поставил там, а рядом в бетонный куб был воткнут огромный выцветший зонт от солнца, защищая мою бледную английскую кожу.

– Это не дневник?

– Судя по виду, часть письма. Видите, на копии видны оборванные края? Но нет деформированных букв, как это было бы, если бы Майкл снимал копию с книги. Странно. И бумага совсем другая, чем та, на которой написано письмо сэру Артуру Харрису, да и почерк по виду другой, более мелкий и аккуратный.

– Может быть, письмо своему хозяину он писал в спешке.

– Или здорово волновался… – Я прикусила губу. – Стало быть, вы полагаете, что Роберт Болито и впрямь проделал весь этот путь от Англии до Марокко, намереваясь спасти Кэтрин из рабства?

– Несомненно, таково было его намерение, и, видимо, ему это удалось, иначе книга никогда не вернулась бы в Англию.

Я вздохнула:

– Очень романтическая история. Боюсь, это сказка.

Идрис скорчил недовольную гримасу.

– Если ему удалось это предприятие, не понимаю, почему парень считал, что обречен и проклят. Может, он женился на ней, и она оказалась скверной женой, и он так и не нашел с ней счастья. Может, она ему изменяла, или грубо с ним обращалась, или вообще сбежала от него. В этой истории много такого, чего мы пока не знаем.

– Мм, – рассеянно выдавила я, не желая гадать.

Записи в дневнике Кэтрин внезапно обрывались, остановившись на описании самых разнообразных домашних дел и забот. Из последних записей я узнала, что «кажный день женщины из касбы приходют сюда и сидят са мной и вышивают. Мы вышиваем шелками всех цвитов и аттенков, извесных чилавеку. Никагда не видала