таких прикрасных цвитов, разви только в цвитнике леди Харрис в Кенджи». Потом шло описание того, как «Хасна научила миня гатовить блюдо, каторое ани называют „украшинное лицо“», но без подробностей о том, что это за блюдо. Я прочла про рубаху, которую сшила Кэтрин, и о том, как она готовила себе сурьму, чтобы подводить глаза, из ингредиентов, которые купила «на суке» (она писала это слово как «суук»); как выучила несколько слов на их языке. Все это было очень интересно, если рассматривать записи в качестве исторического документа, но лично у меня – как ни стыдно в этом признаваться – вызывало огромное разочарование. Судя по ее записям – пересыпанным словами, которых я не понимала, с огромным трудом пробираясь сквозь подробности, – девушка, кажется, даже радовалась тому, что оказалась в Сале в качестве рабыни, если действительно была продана в рабство, потому что обучение женщин искусству вышивки в некоем вполне респектабельном и богатом доме и без каких-либо других, более обременительных обязанностей никак не соответствовало моему представлению о том, на какую страшную жизнь обречена молодая невольница. А больше всего меня раздражало то, что все это никак не вязалось с последствиями внезапного и чудесного появления Роба, прибывшего, чтобы вызволить Кэтрин и отвезти обратно в Корнуолл.

– Мне кажется, – заявил Идрис, – этот ваш Майкл оставил у себя вторую половину пазла.

Я тоже об этом подумала, и мысль лишила меня душевного равновесия. Ксерокопии были приманкой. Майкл хотел заполучить книгу и использовал письма Роба, чтобы выманить меня из моего убежища. Я вовсе не желала отдавать ему книгу, однако отчаянно хотела узнать конец истории. Но даже при этом я была совершенно не готова к тому, чтобы встретиться с Майклом лицом к лицу.

– Когда мы встречаемся с вашим другом Халидом? – спросила я.

– Он будет ждать нас в два в кафе около вокзала.

Я взглянула на часы. Стрелки показывали около половины двенадцатого.

– А до этого?

– Давайте я покажу вам те суки, которые, видимо, посещала Кэтрин. Кстати, именно там я вырос.

Поверх джинсов я надела темно-синюю джеллабу, которую Идрис принес вчера вечером, но с белым головным шарфом мне было не справиться: в него просто не умещались все мои волосы, их оказалось слишком много. Я попыталась спрятать их на спине, под рубахой, но что бы я ни делала, шарф спадал с головы. В конце концов я завязала его узлом, распустив волосы.

– Черт! – яростно пробормотала я, обернувшись и обнаружив совершенно незнакомого человека в серой рубахе и синем тюрбане. Он стоял в дверях, опершись о косяк, и наблюдал за моими стараниями. Понадобилось добрых несколько секунд, прежде чем я поняла, что эта экзотическая личность не кто иной, как мой гид.

– Ну-ка, – сказал Идрис, забирая у меня шарф, – дайте я завяжу. Имея несколько сестер, я приобрел в этом деле некоторый опыт.

Его пальцы скользнули по моей шее – не могу сказать, случайно или нет; следом за ними по ней скользнул мягкий хлопок шарфа, и пару секунд спустя ткань плотно и аккуратно охватывала мою голову, а на лицо спускалась вуаль.

Замаскировавшись таким образом, мы выбрались в широкий мир.

Медина была запружена транспортом – жуткая мешанина людей, животных и машин. Едва только успеешь перевести дух, оказавшись наконец на тротуаре, как из-за угла, взревывая мотором, вылетает человек на скутере, беспрерывно сигналя, и пешеходы распластываются вдоль стен. Не имею представления, как тутошние ослики справлялись с подобными ситуациями. Кажется, бедняги относились ко всему с философским спокойствием, они тихо и мирно стояли в пробках или привязанные к столбам, пока им на спину или в запряженную повозку нагружали чудовищные тяжести.

А вот марокканцы, наводнявшие сук, явно не были склонны к философскому восприятию окружающей действительности. Мы миновали женщину, яростно вопившую что-то мужчине, который только что отрезал кусок от штуки синей хлопчатобумажной ткани. Впечатление было такое, что она вот-вот обрушит весь огромный рулон ему прямо на голову, потому что дама темпераментно размахивала руками, а он уклонялся от нее, опасаясь вполне вероятного физического ущерба. Идрис заметил, что я внимательно наблюдаю за этой сценой, и пояснил:

– Никак не могут договориться о цене. – И засмеялся. – Классическая уловка – начать спорить, когда кусок ткани уже отрезан, и во всем обвинить продавца. Моя тетка всегда такой прием применяет. Разругается вдрызг и уйдет, оставив бедного продавца в полном расстройстве, но через пару минут возвращается и предлагает бедняге полцены за уже отрезанный кусок.

– И тот соглашается?

– Конечно. Он ведь назвал ей сумму, в два раза превышающую ту, которую рассчитывал получить, так что в итоге все довольны.

Я помотала головой. По мне, такой способ вести дела чреват стрессами, но я уже начала понемногу разбираться в особенностях национального характера: в Марокко, как я уже поняла, в ходу были такие формы социальных взаимоотношений, каких в Англии по большей части старались избегать. Здесь никто не стеснялся выказывать свои чувства. Я видела мужчин, целующихся у всех на глазах при встрече и следующих далее рука об руку.

– Они хорошие друзья, – пояснил Идрис. – И это отнюдь не эвфемизм, которым пользуются европейцы. Здесь дружба ценится очень высоко, и когда у тебя кто-то спрашивает, как ты поживаешь, это вовсе не дежурная фраза, это значит, человек действительно желает узнать, как у тебя идут дела, а не услышать стандартное «о’кей».

Я улыбнулась:

– Ну и как вы нынче поживаете, Идрис аль-Харкури?

Он замер на месте прямо посреди улицы, обернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Прежде чем задавать мне подобный вопрос, Джулия Лавэт, вам бы следовало для начала убедиться в том, что вы действительно хотите услышать ответ.

У меня кровь прилила к лицу. И я ничего не смогла с этим поделать. Просто отвернулась.

После этого мы некоторое время шагали по медине молча, мимо бесконечных лотков и прилавков, заваленных всякой съедобной снедью, мимо кафе и кондитерских. Потом свернули за угол и наткнулись на старика, сидевшего над развернутым черным платком, на который были навалены его товары. Рядом собралась группа мужчин, желавших послушать его болтовню; и слушали они очень увлеченно, на лицах был написан искренний восторг. Я наклонилась в ту сторону, чтобы получше рассмотреть, чем он торгует; один из мужчин обернулся и уставился на меня с явным неодобрением. Несколько его сотоварищей точно так же выразили свое недовольство, Идрис потащил меня дальше.

– Почему они так на меня смотрели? Вроде как враждебно…

– Не желают, чтобы женщина совала нос в их мужские секреты.

– Что же он такое продает? – сердито осведомилась я. – Интересно было бы узнать.

– Средства от