колдуном Уэйтли, чтобы привести в наш мир Йог-Сотота, а Уилбур противостоял и Армитеджу, и деду. Именно Армитедж позволил близнецу Уилбура бежать под землю во время предполагаемого столкновения на Сторожевом холме. В дальнейшем Армитедж вернулся домой, в Иннсмут. Тяжело описать чувства, которые переживаешь при чтении «Черного отродья», где каждый поворот сюжета переворачивает историю Лавкрафта вверх дном и уничтожает присутствующую в оригинале наивную дихотомию «добро против зла».

Практически столь же занимательна, но менее удачно исполнена «Из любви к ремеслу»[461] (Crypt of Cthulhu, Hallowmas 1995) – научно-фантастический рассказ, местом действия которому служит «Экспериментальная планета 903» (1). История выдвигает мысль об ОУ – «органических устроителях», которые явно восходят к шогготам. Существа занимаются устроительством того, что им телепатически подсказывают хозяева. Если это так, то к чему столь ужасным созданиям населять планету? Оказывается, что кое-кто из исследователей среди людей читает Лавкрафта, и ОУ создают тех самых чудовищ, о которых прочли люди! Признаю, что это само по себе поразительно искусная задумка, но такие неуклюжие включения, как «генерал Кларк Aсмит» (5), в совокупности с чрезмерно витиеватым и театрализованным стилем, подрывают общую концепцию.

Судя по названию, наибольшее впечатление в «Налете Лавкрафта» должен производить рассказ «Ньярлатофис, древнеегипетское сказание»[462], однако тот оказывается не столь уж сильным произведением. Сюжет вертится вокруг рукописи, предположительно составленной около 2000 года до н. э. Аменемхетом, верховным визирем при фараоне Ментухотепе IV. Документ описывает борьбу Аменемхета против Ньярлатофиса. Суффикс «-офис», как следует из пояснений переводчиков рукописи, идентичен по коннотациям «-хотеп», просто «первый имеет греческое происхождение» (77). Допустим, что это так. Все равно непонятно, почему житель Древнего Египта использовал бы в имени Ньярлатхотепа греческий суффикс, который возник только по прошествии по меньшей мере тысячи лет. Впрочем, не будем слишком придираться. Исследователи продолжают: «Ведущая тема документа – стародавняя борьба добра со злом» (72). И разумеется, Аменемхет благородно противодействует зловредному Ньярлатофису, даже когда Псы Тхиндахлуса хватают Ментухотепа и уносят его в башню к Ньярлатофису. Аменемхет сжигает башню. Ньярлатофис в ответ является в виде огромного льва. Но в конечном счете Аменемхет одерживает победу. Затянутый, чрезмерно размеренный сюжет не дает представления о том, на что действительно способен Сарджент. Впрочем, то же самое можно сказать и о некоторых других сказаниях из того же сборника: в отдельных случаях это просто натужные шутки (например, «Конец тревогам»[463], где исследователь творчества Лавкрафта Уилл Мюррей фигурирует под говорящим именем Уилл Уоррей: «Уилл Беспокойный»), а остальные, пускай не столь открыто шуточные, все равно представляются тематически довольно фривольными сюжетами (например, «На живца»[464], где торговец рыбой берется за продажу мяса Глубоководных). Однако за Сарджентом остается «Черное отродье Данвича» – ничем не омраченный триумф. Мало кто из его предшественников и современников может этим похвастаться.

Еще один выдающийся писатель в лавкрафтовской традиции, приобретший известность, как и Сарджент, преимущественно через небольшие издательства, – У. Х. Пагмир (1951–2019). Тома произведений Пагмира – от «Сказаний долины Сескуа» (1997) и «Видений лавкрафтовского ужаса» (1999), «Долины Сескуа и иных зачарованных мест» (2003), «Пятна с грибком и других мечтаний» (2006) вплоть до «Спутанной музы» (2011) и «Богемцев долины Сескуа» [465](2013) – включают в себя лучшие творения в духе неолавкрафтовского хоррора, которые имели счастье попадаться на глаза благодарным читателям в не столь уж далеком прошлом. При этом Пагмир стал писать еще в начале 1970-х годов. Стоит отметить, что Пагмир – крайне неординарная личность: он принимал активное участие в вычурных панк-роковых и других авангардистских прожектах в области популярной культуры, максимально далеких от благообразности, за которую ратовал степенный Лавкрафт. И все же Пагмир признавал искреннее восхищение работами предшественника и пытался продублировать их общий эффект, однако в кардинально современном ключе. Пагмир подчеркивал, в насколько большом долгу он находился перед Лавкрафтом и другими писателями: «Я открыто демонстрирую источники, вдохновляющие меня. Более того, я пишу в первую очередь для того, чтобы меня отождествляли с моими литературными героями: Шекспиром, Уайльдом и Лавкрафтом»[466]. Пагмаир – один из тех редких авторов, которые умеют транслировать повлиявшие на них литературные веяния и при этом не изменять собственной оригинальности. Вероятно, правильнее всего сказать, что поскольку литературные цели и амбиции Пагмира столь удачно стыковались с целями и амбициями его самопровозглашенных кумиров, писатель умел давать этому влиянию практически бессознательно направлять его творчество таким образом, чтобы его работы сами по себе производили ожидаемый эффект.

Начнем с «Рук, от которых вонь и дым»[467]. Может показаться сначала, что это всего лишь пересказ поэмы в прозе Лавкрафта «Ньярлатхотеп». Однако фокус на героине, расширенные диалоги и оригинальная форма поэзии в прозе не позволяют принять произведение за рядовой пастиш. Даже одного абзаца достаточно для того, чтобы понять, насколько умело Пагмир обыгрывает стилистику Лавкрафта и передает суть творчества предшественника:

– Вы должны увидеть Ньярлатхотепа. – Ее мощный, чистый голос эхом отдавался сверху. – Он прекрасен и ужасен. Он изречет свои пророчества из блеклых и холодных бездн между звездами, где мертвые боги маются в кишащем грезами сне. Великие были. Они есть. Они будут (153).

Первые две фразы – переклички, но не с поэмой в прозе, а с письмом, датированным концом 1920 года, в котором Лавкрафт пересказывает сон, который вдохновил его. В том сновидении Сэмюэл Лавмен заявил Лавкрафту: «Не упустите возможность повидать Ньярлатхотепа, если тот будет в Провиденсе. Он ужасен – ужаснее всего, что вы только можете себе представить, – но и прекрасен тоже»[468]. Следующее предложение – от Пагмира, но оно отражает глубокое влияние лавкрафтовской идиомы. Оставшиеся фразы – целенаправленные отсылки к известному отрывку из «Некрономикона», упоминающемуся в «Ужасе в Данвиче»: «Древние были, Древние есть, Древние будут» (DH 170).

Отдельно стоит упомянуть стихотворение в прозе «Некрономикон», включающее в себя одну из самых пронзительных медитаций на тему психологического воздействия «запретных книг», которую когда-либо предлагали нашему вниманию современные авторы Мифов:

Книга лежит передо мной. Чую я дух червивых листов, на которых выведены письмена, знаки, которые пересекают пустоту, направляясь туда, где Одно во всем пульсирует в извечном тлене. Пока те выдранные глаза марают мне ладони, я слышу безымянные содрогания крыльев. Я внимаю немыслимым голосам, шепотом оглашающим мое имя поверх бури. Да будет проклята моя ничтожная душонка во имя Юггота! Я неуверенно поднимаюсь на ноги и выкрикиваю в темноту неосвященное имя. Я чувствую бесформенную хватку лап, подхвативших меня под руки и увлекающих вверх. Лишенный разума, я плетусь к той невозвратной бездне, где не существует маскарада человеческих чаяний (38).

В этом отрывке мы наблюдаем сочетание космического и психологического ужаса, которого даже самому Лавкрафту удавалось достигнуть лишь изредка.