вы, батенька, на десять голов выше всех нас. Пока мы, неразумные, лишь постигали тонкую науку обольщения, вы уже давно ходили в наставниках.

В ответ Травин лишь покраснел. Глаза его лихорадочно горели, словно у больного чахоткой.

«… Напротив ученической парты, на расстоянии в несколько шагов, стоял мой преподавательский стол. А на столе лежали стопки тетрадей, учебники и писчие принадлежности. А внутри, под замком, хранились некие предметы, которые я не желал до поры показывать моей маленькой жёнушке. В общем, комната была почти готова к назначению. Я запирал ее, а ключ хранил в своем рабочем кабинете. Я лишь немного оттягивал прекрасный миг знакомства Мари с «парадизом чувственности и образования». Я остро предвкушал будущее наслаждение.

Хорошо было то, что Мари казалась совсем нелюбопытной. Мне нравилась ее безалаберность и не включенность в бытовые вопросы. За всё время, пока я делал ремонт и стаскивал в эту комнатку мебель, она даже ни разу не поинтересовалась тем, чем я занят, и для чего там идёт ремонт. Присутствуя физически в моем доме, она, увы, отсутствовала в нём своей юной и мечтательной душой. Лицо ее, часто задумчивое и отрешенное, выражало собой сильную сосредоточенность на каких-то, только ей одной известных фантазиях. Она была настоящей аристократкой. Слишком мечтательной и слишком романтичной. С легкой сумасшедшинкой в карих глазах. Словом, ей были безразличны все наши хозяйственные и денежные дела.

Наше чувственное познание друг друга шло семимильными шагами. Машенька с удовольствием отдавалась мне не только ночами, но даже и днем. Все наши сношения происходили в её спальне. Боже, с каким же наслаждением я познавал каждый дюйм её прекрасного девичьего тела. Я просто млел от счастья, господа.

А после случилось так, что мне надо было уехать на неделю в соседний город, по делам службы. Меня вызывали для отчетности в комиссию по опеке. И я оставил Машеньку одну, поручив присмотр за ней моим горничным. А я забыл вам сказать, что почти вся моя прислуга проживала в собственных квартирах. Повар и горничные приходили ко мне на службу к восьми утра, а уходили тогда, когда я самолично их отпускал. Я не был зловредным сатрапом с собственной прислугой, и часто в будние дни отпускал их по домам сразу после обеда. При мне, в небольшой сторожке, проживал лишь дворник. Уезжая, я договорился с одной из горничных о том, что если Мари захочет и ей станет неловко находиться в одиночестве, то горничная должна была остаться с нею ночевать. Хотя, Мари заверила меня, что в этом нет никакой необходимости. Забегая вперед, хочу сразу сказать о том, что в тот злополучный день у горничной заболел ребенок, и она не смогла остаться с Мари на ночь. А моя коварная женушка обернула это обстоятельство себе во благо.

Благо ли?

Ну, да ладно – оставим ложные сентенции и дешевый трагизм. Я рассказываю вам обо всей этой нелепице так серьезно, словно всё это случилось со мной не во сне, а в яви.

– Кто знает, Родион Николаевич, чем на самом деле был для вас этот долгий сон, – вздохнул Владимир.

– И всё-таки, судя по всему, это был лишь сон… Сон! Но какой! – Травин опустил голову и вытер набежавшую слезу. – А сейчас я думаю о том, неужели же эта Машенька была ненастоящей? Неужели она – лишь продукт моего сновидения или фантом? А если это не так, то где же она? Нет, она не может не существовать в каком-то из миров… Уж, слишком она ЖИВАЯ!

– Родион, не мучь себя этими вопросами. Если мы будем уходить в такие дебри, то нам придется и самих себя признать лишь декорациями в одном большом спектакле.

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Вы спросите меня, любил ли я ее? Или все мои пляски с бубнами вокруг этой нимфетки были связаны лишь с разгулявшейся похотью? Кто ж знает… Но теперь, при воспоминании об образе Мари, я твердо уверен в том, что всё-таки любил эту девочку. Любил нежно, всем сердцем. Но она, увы, так и не полюбила меня. Да и не смогла бы. Никогда бы не смогла меня полюбить…

Ладно, не буду я разводить сантименты, ибо они в моем долгом рассказе ещё впереди. Перед отъездом я оставил Машеньке несколько интересных книжек – Фенимора Купера и трагический роман Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди». Словом, моей девочке было чем заняться. Когда я был в училище, то встретился с Иваном Ильичем и заручился его обещанием, что он навестит Машеньку во время моего недолгого отсутствия.

Перед прощанием я расцеловал Мари в ее пахнувшие фиалками щечки и с легким сердцем сел в крытую карету, которая должна была довезти меня прямо до города N.

Описывать поездку я не стану. Она была весьма тривиальной, но и продуктивной по объему проделанной мною работы. Я старался как можно скорее закончить все свои дела и, к счастью для меня, управился с казенными вопросами на пару дней раньше обычного. Я вовремя собрал все нужные документы и подписи важных персон, а также провел необходимые встречи. Я даже успел посетить обед местного градоначальника. В общем, поездка моя оказалось удачной и быстрой, и я выехал домой на два дня раньше намеченного срока.

Пока я ехал по унылой дождливой дороге, я мечтал поскорее оказаться в моей теплой и пропахшей Машенькой квартире. Мои некогда холостяцкие комнаты теперь пахли ровно так, как пахла сама Маша – ванильными печеньями и ароматом пушистых первоцветов. У этой чертовки был удивительный природный запах. Никогда до нашего с ней знакомства, ни тем паче после него мои ноздри не вдыхали подобного трепетного и чистого аромата. Ранее я упомянул о том, что иногда покупал ей духи. Но, если честно, они ей были вовсе не нужны. Я даже запрещал ей душиться и пользоваться пудрами. Её родной природный запах был намного желаннее для меня. И она об этом знала.

Помимо приступов нежности, я, как водится, испытывал по дороге минуты острого вожделения. Я знал, что завтра я отомкну свою заветную комнатку, мой «чувственный парадиз» и познакомлю Мари с её убранством. Я знал, что в этот же день она впервые ляжет животом на оттоманку, широко разведя стройные ножки, и прогнется навстречу моему беспощадному «наказателю».

Приехал домой я чуть за полночь. Часы показывали половину первого. На улице темнело рано. Стояло начало осени… Окна в доме не горели.

«Наверное, спит моя птичка, – с нежностью подумал я. – Не стану ее будить.