– Что с тобою, Мари?

– Ничего, – буркнула она и отвернулась.

– Тебе нездоровится?

– Да…

– Может, принести тебе завтрак в кровать?

– Нет, я не стану завтракать.

– Почему? Пропал аппетит?

– Да, – сердито ответила она и отвернулась.

Я присел рядом, на край кровати. Она прерывисто дышала.

– Ну, что с тобой, моя девочка? – спросил я, внутренне холодея от жалости.

– Отвези меня к дяде! – вдруг крикнула она и, некрасиво скривив рот, громко разрыдалась.

Я сел еще ближе и крепко обнял ее.

– Ну, что ты, Машенька, – шептал я, целуя ее влажные ручки. – Скоро мы непременно поедем к Ивану Ильичу. Скоро, как только он вернется из командировки в столицу. Ты сильно соскучилась по нему?

– Да! – отвечала она зло. – Отвезите меня к нему и оставьте там. Я не хочу больше здесь оставаться.

– Как же так? Что ты такое говоришь? Как я могу оставить тебя там? Ты же теперь моя жена. И в горе и в радости – мы будем теперь всегда вместе.

– Нет… Не будем, – безутешно плакала она.

– Да, почему же?

– Да, потому… Потому… Потому что ты меня не любишь.

– Да, кто же тебе это сказал? – повторял я, целуя ее в соленые от слез щечки.

Мои ладони прижимали к себе ее лохматую голову. Я целовал мелкими поцелуями ее шею и вновь перешел к груди. Когда мои поцелуи стали все более сладострастными, она перестала плакать и быстро скинула с себя рубашку. Перед глазами во всей красе заголилось ее длинное стройное тело. У меня кружилась голова, и ныло в паху. Я сам не знаю, как терпел чудовищной силы вожделение. И все-таки я продолжал оттягивать самый пик нашей совместной симфонии. Я прилег рядом с ней. Мои ладони погладили ее живот и спустились ниже. В это время я шептал ей что-то на ушко. Какую-то смесь легких комплиментов и совершенно нелепых объяснений. Помню, как я ей сказал:

– Машенька, я не хочу быть с тобою грубым. Ты еще девочка. Мы будем приучать тебя ко всему этому постепенно. Если ты не против, то я сейчас же чуточку поласкаю тебя пальчиком. Хорошо?

В ответ она кивнула, закрыв глаза длинными ресницами и сама, о, боги, сама чуть раздвинула предо мною ноги. Меня не стоило долго упрашивать. Я впустил свои пальцы в ее девственное лоно и ощутил там такой поток влаги, какого я вообще не встречал у женщин. У моей бедной нимфетки настолько распухли все лепестки плоти, что я чуть не вскрикнул от удивления. Она была полностью готова к соитию. Она и жаждала его больше всего на свете. Она сама раздвигала от страсти ноги.

А что же я? Вместо того, чтобы скинуть с себя одежду и, подвинув ее ближе, вогнать в ее скользкое нутро свое раскаленное докрасна орудие, я лишь приласкал ее пальчиками, и она сладко кончила.

– Ну, вот и славно, – прошептал я ей на ушко. – На первый раз достаточно.

На следующий день я повторил свой опыт. Я делал Мари приятное, доводя ее до пика девичьего наслаждения. Все остальное я оставлял на потом. Так прошло еще около двух недель. Наши смелые игры дошли до такой степени, когда до решающей кульминации оставался лишь шаг. Она закрывала глаза и раздвигала предо мною ноги так, что я мог пристально рассматривать устройство ее девственной вагины. Она уже не стеснялась меня. Я садился рядом и, подложив подушку ей под попку, долго теребил пальцами ее нежные лепестки. Теперь я ясно видел, что предо мною лежит нетронутая девственница. Как я об этом узнал? Поверьте, господа, накануне я изучил довольно медицинских атласов. Были дни, когда мне приходилось делать ей приятное по три, четыре раза на день. В какие-то минуты мне казалось, что она почти насаживается на мои длинные пальцы, пытаясь сама порвать преграду, мешающую нашей полной близости. А я делал удивленные глаза и спрашивал, не больно ли ей. Она мотала головой… Она желала большего.

Потом пошла совершенно нелепая игра. Эдакое изуверское оттягивание того самого, решающего момента. Сначала это был один палец, потом нам обоим этого показалось мало. Она так гибельно и так решительно желала большего. Она сама напрашивалась и требовала от меня вторжения. И я, наконец, уступил ей. Я разделся тогда, когда у Мари были закрыты глаза. Разделся, а мои руки ухватили ее круглые колени. Решительным движением я подтянул её к себе. О, как долго я ждал этого мига. Как же я вожделел его с первого дня нашего знакомства. И вот оно свершилось.

Бедная Мари даже немного всплакнула, уткнувшись носиком в подушку. Я аккуратно сменил окровавленную простыню. В этот день я больше не трогал ее. Я только целовал ее ручки, щечки и бледный лоб. Я носил ей в спальню молоко, чай с печеньем и сливочными тянучками. Я ухаживал за ней так, словно она была больна. Все эти действия доставляли мне чудовищное наслаждение. Мне нравилось её жалеть. Ведь я полагал, что нанес ее девичьему телу совсем непоправимый урон. И я, разумеется, знал, что впереди нас ждет целая пропасть чувственного наслаждения.

В моем больном воображении мне рисовались такие немыслимые картины полного и разнузданного разврата, сочетаемого с элементами нежности, жалости и утонченного сладострастия, что от этих мыслей у меня перехватывало дыхание. Я даже решил оборудовать одну из моих больших гардеробных под комнату, предназначенную для наших с Мари плотских утех. Мысленно я называл эту комнату «чувственным парадизом». Я понимаю, насколько всё это пошло звучит. И звучит пошло, и всё, что я вам сейчас описываю, тоже безумно пошло…

У вас никогда не было такого, господа, что вот, к примеру, ты охвачен эдакой неземной страстью и даже любовью, и при этом находишься в полной слепоте и тотальной глупости? Ты сюсюкаешься со своей возлюбленной, как последний малахольный идиот. Придумываешь какие-то нелепые ласковые словечки и прозвища. Точно такими же, непристойными и полными кретинизма словечками, вас величает и временный предмет вашей страсти. Причем, в этот период тебе вовсе не думается о том, как вся эта чепуха могла бы смотреться и слышаться со стороны. Какое бы отвращение ты испытал, услышав весь этот ласковый бред, спустя какое-то время. Тебе было бы непременно стыдно. Стыдно и гадко от того, насколько ты был глупым, слабым и пошлым. Пошлым, вот, что самое отвратительное.

Но до подобного открытия иногда должны пройти годы. Годы, господа. Рано или поздно всегда происходит отрезвление.

Но