от того, что выбрал себе в жены вчерашнюю гимназистку. Мне казалось, что этим браком я совершаю нечто постыдное. И что все давно догадываются о моих порочных пристрастиях к юным нимфеткам. Мне казалось, что многие смотрят с неким намеком и втихаря хихикают надо мной. И хоть в нашем обществе к этому относятся без особых предрассудков, но мне отчего-то было совестно.

– Ты удивляешь меня, Родион, – Махнев пожал плечами. – Рядом со мною проживали помещики разного достоинства. Были среди них, как дворяне, так и люди без знатного происхождения и титулов… Так вот, сколько я помню свадеб, то невестам иногда было меньше пятнадцати лет. А некий Петр Орешников женился на двенадцатилетней девочке. И ничего – совесть их не мучила.

– Наверное, мои терзания происходили еще от того, что я работал преподавателем. Хоть я и читал лекции у мальчиков, но внутри меня присутствовал некий формальный барьер благородства. Я должен был относиться к отрокам лишь по-отечески. Не более. А тут я взял в жены почти отроковицу, и мало взял, я был охвачен безумным вожделением к ней.

Травин вздохнул.

«…Несмотря на терзания моей совести, всё прошло на удивление благополучно. Правда, я плохо помню детали. Венчание и свадьба пронеслись, будто во сне. Да, Мари была необыкновенно хороша. Я, кстати, настоял на довольно скромном подвенечном платье, в котором у нее была полностью закрыта грудь. И хоть платье это выглядело невычурно, стоило оно чертову кучу денег.

После венчания мы все поехали в ресторан. Там был заказан довольно приличный свадебный обед. Опустим все подробности. Самым мучительным был для меня тот стыд, который я испытывал во время всеобщих криков: «Горько». Я готов был провалиться сквозь землю. Как же в течение этого полугодия я мечтал поцеловать свою девочку в губы. Но ныне, когда мне прилюдно разрешили сделать с ней это, я впал в немыслимый ступор. Я лишь целовал свою целомудренную нимфу в высокий лоб.

После свадьба гости разъехались. Убрался восвояси и черный Цербер Иван Ильич.

К этому времени я почти ненавидел его, по причине излишней опеки Машеньки. При расставании я уловил его растерянный и беспомощный взгляд. Я видел, что он внутренне был не готов к тому, что всё это случится наяву и так скоро. Наверное, он ревновал Машу. Тогда я рассуждал о том, что за годы воспитания своей племянницы он стал ей почти настоящим отцом и даже более. Он трясся над своей девочкой, как над главным сокровищем в жизни. Да, когда он поднялся, чтобы попрощаться и оставить «молодых» на брачную ночь, его глаза выдавали в нём жуткое смущение и обескураженность. А я мстительно думал о том, что эту ночь он проведет без сна, представляя то, как я ворвусь в девственную Машенькину плоть.

Бог его знает, что в тот момент рисовало его живое воображение. Я же оставался, к удивлению, спокойным и весьма хладнокровным. Хотя, это я должен был волноваться. Но, к счастью, я держал себя в руках. Но тут произошло нечто непредвиденное. Когда Иван проследовал к двери, Маша вдруг вскочила с места и побежала вслед за ним. Уже в прихожей она бросилась к нему на шею и разрыдалась.

– Дядя, не уходи, – глупо плакала она. – Не бросай меня одну!

Это было несколько неожиданно. Я, право, немного смутился. Иван гладил ее по голове и что-то шептал ей на ушко, уговаривая словно девочку. А я смотрел на эту трогательную сцену, и едва сдерживал в штанах собственный грех. В моей голове вновь чудили бесы. Мне уже сейчас хотелось поскорее захлопнуть двери, и уволочь девчонку в спальню. А там, наконец, взять ее почти силой – без всяких ласк, уговоров и сантиментов. Повелительно! Я ведь и так слишком долго ждал, чтобы не воспользоваться своим законным правом.

Но вместо этого я налил Машеньке валериановых капель. И долго утешал её словами, суля кучу подарков и сладостей. Когда Мари утихла на руках у Ивана, убаюканная уговорами, и засопела во сне, я тихо кивнул Грачеву и принял Мари на руки. А после унёс ее в спальню. В этот день я распустил всех слуг, и помогать мне было некому.

Я уверил Грачева, что не потревожу Машенькин сон. И что вообще я буду вести себя с ней не только, как любящий и нежный супруг, но и как внимательный отец. Я долго и убедительно уговаривал его, оставить нас и идти спокойно ночевать к себе на квартиру.

Наконец он ушел. Я с радостью закрыл за ним двери и выдохнул из груди воздух. Во всём большом доме мы были теперь одни. И я, наконец, мог воспользоваться своим законным супружеским правом. И что вы думаете? Я пошел и разбудил девочку? Если так, то вы сильно ошибаетесь. Всех своих чертей я сгреб в охапку и выгнал до поры из дому. Я вернулся в спальню и аккуратно снял с Машенькиных ног свадебные атласные туфельки. Она спала очень крепко, и мне стоило большого труда снять с нее свадебное платье. Я расстегнул с десяток мудреных крючков и булавок и стянул платье через ноги. А после я расслабил шнуровку корсета и освободил её нежную талию. Потом мои ладони коснулись тонкого шелка чулок. Наконец, моя нимфа осталась в одной лишь батистовой рубашке. Так она и спала до самого утра. А рядом с ее кроватью стоял большой нераспакованный чемодан с вещами, среди которых была её свадебная сорочка, купленная мною накануне во французском магазине.

Если вы ждёте от меня каких-то зверских и кровожадных историй о законном изнасиловании моей нимфетки, то их не будет. Тут я вас разочарую, господа. К утру я окончательно понял, что торопиться мне вовсе некуда. И более того, любая спешка в этом тонком деле может пойти мне не на пользу. Мари была довольно впечатлительной особой, и мне вовсе не хотелось оставить в её душе глубокую психическую травму. Вообразите, что могло бы статься с этим нежным цветком, если бы я решил взять ее силой? Что бы она подумала обо мне? Что я тиран или зверь? От страху она непременно бы погрузилась в обморок. А я бы проклинал себя за несдержанность. Куда спешить, думал я. Впереди у нас с Машенькой целая жизнь. Я решил вести себя настолько сдержанно, чтобы у неё не появилось и мысли о том, что у меня на уме один лишь плотский грех. Я допускал и то, что на постепенное соблазнение моей юной женушки могут уйти