Представление, как я и полагал, оказалось посредственным. Шутки шпрехшталмейстера выглядели довольно пошло, собаки громко лаяли, а от медведей дурно пахло. И вообще в балагане стоял удушливый запах навоза и прелой тырсы. Но меня это мало волновало в тот момент. Я делано улыбался и хлопал в ладоши, а сам не спускал глаз с тонкого профиля Мари. В антракте она с жадностью пила теплое апельсиновое ситро, а я смотрел на то, как с каждым глотком волнуется её белоснежное горло.

Вернувшись домой, мы хорошо отобедали, а после разошлись по комнатам, чтобы немного отдохнуть перед вечером. А я вновь целомудренно поцеловал Машеньку в нежную щечку. Вечером мы пили кофе, а после читали вместе какую-то приключенческую книгу. И я, представьте себе, ни разу не посмел даже прижать ее к себе или потрогать руками. Так происходило несколько дней. Порою мне казалось, что любопытство Мари граничит с неким разочарованием. В моей маленькой нимфе просыпалось недоумение по поводу того, что ею не интересуются как женщиной. При всех ее жеманствах и избалованности, она все-таки была юной женщиной и наверняка испытывала приступы пусть не физического вожделения, но хотя бы томления.

И что же дальше? Прав был Макар, говоря о том, что в каждой женщине с самой юности заложены чары настоящей ведьмы. Я же добавлю от себя лишь одну, чисто академическую ремарку. Не столь академическую, сколь библейскую. Я наблюдаю в каждой девочке, в каждой юной женщине наличие тех черт, что роднят её вовсе не с Евой, а с ее антиподом – обольстительной Лилит.

Так и моя юная нимфа теперь старалась ненароком обнажить то ножку, то начало плечика. К столу она выходила теперь тщательно причесанной и часто меняла платья. Когда я заходил к ней в комнату, она делала вид, что одеяло само сбилось во сне, обнажив её прелести.

Но я не хотел поддаваться на ее соблазны. Во мне уже загорелся огонёк настоящего азарта. Я думал:

«Ага, милая, теперь тебе самой уже не по нраву то, что в тебе видят лишь ребенка. Не нравится? То-то же… А ты полагала, что мне понравились все твои слезы на груди твоего распрекрасного дяди. Вы оба прощались так, словно ты оставалась наедине с тираном и насильником, а не с порядочным человеком. А теперь наслаждайся сполна собственной неприкосновенностью».

Нет, я был с ней несомненно ласков. Я все так же дарил ей много подарков. Мы часто ходили по дамским магазинам, и я покупал ей лучшие французские и восточные духи, обувь, сумочки и прочие дамские туалеты. Пару раз мы посетили вместе оперу. Машенька произвела там настоящий фурор. Вся мужская часть публики свернула шеи, наблюдая за нашей парой. Я необычайно гордился собственной женой.

Лето было в самом разгаре, и я каждый день ожидал того, что Грачев нас позовет к себе в имение. Но это не входило в мои планы. Воспоминание о том, сколько я мучился от вожделения в стенах фамильного дома Грачевых, отбивало во мне всяческое желание, окунуться вновь в пучину тех же горестных ощущений. У себя дома я чувствовал себя хозяином положения, а не вечно ожидающим просителем. Дома я понимал, что всей игрой руковожу лишь один я. Я сам судья и исполнитель нашей пьесы. Словно утонченный игрок, я наслаждался всеми этапами нашего медленного, но такого верного сближения с Мари. Я препарировал собственное вожделение и разложил его на корпускулы мельчайших душевных оттенков. Я начал с небольшой и тихой увертюры, дабы самолично довести её до апогея громкой симфонии с участием всего оркестра. Я понимаю, господа, что по мне давно плачет сумасшедший дом. Но, что поделать, такова моя суть, и таков мой извращенный нрав. Внешне я многим кажусь спокойным малым, ученым, педантом, преподавателем и буквоедом. Но, как бы они удивились, если бы узнали, чем дышу я внутри. Какие же метания порою одолевают мою искушенную душу. Более простому человеку в моей душе всё покажется настолько сложным, что он сломает себе всю голову, в попытках разгадать лишь оттенки моих тайн. А многие и вовсе увидят в моей душе – одну лишь черную бездну.

Травин с усмешкой смотрел вдаль.

– Господи, Родион, как же верно ты сказал, – прошептал изумленный Махнев. – Черную бездну…

– Спасибо, Владимир Иванович. Вы так понимаете меня. И вправду говорят, что «подобное притягивает подобное».

– О несомненно… Недаром наш Архонт соединил нас с вами в этой реальности. Уж он-то лучше нас ведает о «подобности». Хотя… Лучше нас самих никто не ведает. Даже он…

Во время этого короткого диалога, состоявшегося между Владимиром и Родионом, Макар сидел молча, нахмурив от сосредоточенности лоб.

«… Итак, я вновь отвлекся. Я предполагал, что Грачев может позвать нас с Мари гостить в свою усадьбу на всё лето, а потому заблаговременно выбил в Министерстве ему командировку в столицу, для повышения квалификации. Но представил я Ивану эту командировку, как служебную необходимость, которую отправили на училище свыше, без согласования со мной. Итак, Иван благополучно отбыл в Санкт-Петербург. Его не должно было быть в нашем городе почти до конца августа. Таким образом, я один остался во всех смыслах хозяином положения. Главным дирижером всей предстоящей партии. О, тогда она мне представлялась некими «хождениями по мукам», за которые мне воздастся самой желанной для меня наградой. Я знал, что получу её очень скоро. И что она падет мне в руки, словно лавровая ветвь за немыслимое терпение.

Наша жизнь с Машенькой шла своим чередом. Мы вместе гуляли, ходили по театрам, читали по вечерам книги. Каждый раз перед расставанием я неизменно целовал ее в щечку, либо в русую макушку и уходил к себе в комнату. Постепенно я стал замечать, что моя малышка начала грустить. Пару раз я видел её с утра с заплаканными глазами. Я участливо расспрашивал её о причине слез, но она отвечала уклончиво, объясняя всё тем, что она плохо спала из-за духоты. Однажды перед полуночью я тихонечко прокрался в её комнату и слегка приоткрыл дверь. Петли дверей в моей квартире были хорошо смазаны маслом, и потому никогда не скрипели. И что же я увидел? С удовлетворением и неким злорадством я увидел то, что Мари вовсе не спала. В свете луны белел контур ее пленительно тела, одетого в тонкую ночную сорочку. Из коридора мне было видно абсолютно все. Мари легла удобнее на спину и высоко, почти до подмышек, задрала рубашку. Ее тонкая рука нырнула