к устью широко раздвинутых ног. Я видел, сто она начала совершать пальцами некие характерные движения. Ну вы понимаете, о чём я… Сначала она делала это медленно и лениво, а после из ее груди вырвался какой-то измученный вздох. Движение пальцев стали более порывистые и быстрые. Она вся выгнулась и еще шире развела ноги, немного согнув их в коленях. Я понял, что все эти вещи моя нежная нимфетка делала уже не впервые. Она знала о том, каким бывает женское наслаждение. Первая его фаза. Самая начальная женская школа. Ей было не впервой теребить свою голодную до ласки плоть.

Казалось бы, чего я ждал? Вот, она была так сильно возбуждена и так хотела всей полноты плотского счастья. Отчего ты не подойдешь к ней и не исполнишь волю богов, думал я. Вместо этого я стоял в дверном проеме и так же отчаянно утихомиривал собственного дружка, стоящего меж ног, подобно железному колоссу. Да, я уже тогда вошел во вкус мук воздержания, граничащих с наслаждением от истязания собственной плоти. И это была лишь только начальная стадия. О, какие высоты мне рисовало мое собственное воспаленное воображение.

После первой партитуры в моих безумных играх должны были, подобно лепесткам открывающегося свету диковинного цветка, одна за одной, показываться новые грани извращенного сластолюбия. И если эта девочка любит удовлетворять себя посредством собственных пальчиков, то она будет с тем же жаром любить и прочие изыски.

Я кину ее в пучину таких наслаждений, думал я, что она позабудет обо всём на свете. Она будет ждать моих ласк днём и ночью. А я буду её медленно соблазнять. Я уже мысленно представлял себе, как она, войдя во вкус, начнет просить у меня всё более частой интимной близости. И как я стану привязывать ее за руки и тонкие щиколотки к кровати, переворачивая то нежным животиком, то круглой попкой. А потом я стану преподавать ей университетский курс и наказывать за каждую оплошность и невыученный урок. Наказывать более грубым сексом. На грани… Всегда на грани возможного.

Да, я фантазировал о многом, попутно приглядывая в одной восточной лавке товары особой категории – так называемые игрушки для плотских утех. Я воображал себе, как все эти предметы, один за другим, когда-нибудь окажутся в узкой норке моей нимфетки. Да, возможно, будут даже слёзы. Но потом это будут слезы неземного блаженства.

Повторюсь, я постепенно сходил с ума.

Ваш учитель и в этом сне оказался безумным параноиком, свихнувшимся на плотском грехе.

Я досмотрел до конца эту часть нашей пьесы.

Мари бурно кончила, вскрикнув нечто непонятное на каком-то туземном языке, и тут же заснула. Она просто перевернулась на бок, не потрудившись прикрыть спелый, чуть розоватый зад. Ах, какая попка была у моей прелестницы. Одновременно с ней кончил и я, испачкав ковровую дорожку. А после я устало поплелся к себе в комнату.

На следующий день, когда мы вновь вместе читали, сидя плечом к плечу, Мари неожиданно ухватила мою руку и поднесла ее к собственной груди. Она вдруг вся задрожала и прошептала:

– Я тебе не нравлюсь? – на её карие глаза навернулись слезы.

– Если бы ты мне не нравилась, я бы никогда не женился на тебе. Скажу даже более – я тебя очень сильно люблю.

– А если так, то почему ты…

– Что почему? – я сделал вид, что не понимаю, о чём она говорит.

– Почему ты не обнимаешь и не целуешь меня? – спросила она и сильно покраснела.

– Как же, девочка моя, не целую?

Я наклонился и чмокнул ее в щечку.

– Не так! – разозлилась вдруг она.

– А как?

– Так… По-настоящему. Как это бывает у взрослых.

– Подожди. Ну, мало ли, как это бывает у взрослых. Наш брак, Машенька, вовсе не сделал тебя уже взрослой. Тебе еще только пятнадцать. И ты лишь вчера закончила гимназию. О какой взрослости ты говоришь? Я обещал твоему дяде относиться к тебе, как к собственной дочери. Хотя, у меня не было еще опыта отцовства. Но я должен…

– Я уже не маленькая, – порывисто отчеканила она.

– А я вот совсем иного мнения на сей счет. И как учитель, могу тебе сказать, что ты еще сущий ребенок. Еще вчера ты играла в куклы.

Она ударила меня по руке и крикнула:

– Я взрослая! Я взрослая! Я так не могу!

А после она начала громко плакать. И плакала так горько и безутешно, что я даже не знал, как ее успокоить. Мне пришлось дать ей немного бромистых капель и отнести в спальню. Там я ее раздел и уложил в кровать.

Каким же живодером, очевидно, я представлялся ей в тот момент. Я и сам себе представлялся чудовищем. В тот день она проспала до вечера. А вечером я навестил ее. И принес ей прямо в постель теплое какао. А после мы снова стали читать книгу. Какой-то глупый французский роман. Во время чтения я обнял ее за плечи и лишь немного прижал к себе. А моя рука, будто невзначай, оказалось на ее маленькой груди. Пока я читал, я потихонечку, едва касаясь пальцами, чуточку поглаживал и теребил её сосок. Я чувствовал, что она почти не слушает меня. От наслаждения она даже прикрыла глазки.

– Тебе нравится, когда я чуточку ласкаю тебя?

– Да… – прошептала она, откинув голову на подушку.

Тогда я медленно расстегнул пару мелких пуговок и стянул одной рукой свободный ворот ее сорочки. Мне навстречу, подобно двум райским яблочкам, упруго выскочили две ее прелестные грудки. Я наклонил голову и стал целовать их долгими и нежными поцелуями. Я видел, как напряглись ее соски. Они стояли, подобно маленьким и твердым ранеткам. Мой язык играл ими, то лаская, то слегка прикусывая. Я знал и чувствовал, что в этот момент происходит меж ее сжатыми губками, покрытыми темными лобковыми волосами. Наверняка моя девочка вся потекла от этих ласк. И нет, чтобы мне опустить туда руку и решительно продолжить начатое. Нет, это не входило в мои сегодняшние планы. Спустя несколько минут, я прекратил свои ласки, вновь застегнул ее пуговки и ушел, пожелав ей спокойной ночи. Если бы вы видели в этот момент её глаза. В них стояли такое недоумение и обида, что мне было впору рассмеяться и сказать ей, что я пошутил. Что я давно вот так вот нелепо шучу, что я давно ломаю всю эту странную комедию. На удивление, я сдержался и вышел из ее комнаты с каменным лицом.

Утром она не вышла к