пока ты еще не чувствуешь собственного падения, ты всё еще разговариваешь на этом жалком птичьем языке: «Сюси-пуси, моя котенька, моя птичка и прочее…»

– Бывало, Родион, всё бывало, – рассмеялся Владимир.

– Не думаю, Владимир Иванович, что и ты мог быть точно таким же идиотом, каким часто бывал я, – вздохнул Травин. – На тебя это непохоже.

– Ой, ли… Родион, ты слишком высокого мнения о моей персоне. Не скрою, в последнем воплощении я чаще брал и присваивал себе женскую любовь, вовсе не заботясь о том, что обо мне подумают обманутые и соблазненные женщины, – вздохнул Владимир. – Я редко утруждал себя словесными реверансами. Но, пару раз было. Совсем в ранней юности.

– Вот видишь, как я и предполагал, в тебе было намного меньше глупости, чем в прочих. Однако я отвлекся.

«…Вернусь к собственному ослиному словотворчеству. Итак, я мысленно называл эту комнату «чувственным парадизом». И с этой комнатой я связывал свои самые смелые фантазии. Во-первых, я пожелал немедленно сменить в ней обои. Мне казалось, что стены этой комнаты должны отливать цветом бордо. Мне кто-то внушил, что этот цвет сильнее прочих распаляет плотское вожделение.

Там должна была стоять ученическая парта, мой стол, шкаф с книгами и… красная шелковая оттоманка. Очень удобная и мягкая оттоманка с загнутым полированным верхом. Оттоманка или кушетка Рекамье[17]. Я знал, что буду на ней наказывать мою непослушную ученицу. Я фантазировал о том, как она будет бояться меня и моего гнева. Бояться так, что дрожать. И как станет покорно задирать подол ученической формы и ложиться на оттоманку нежным животиком. А дальше я стану делать с ней всё, что захочу. Я даже планировал использовать мягкую плеть или розги. И я бы приказывал, чтобы под форму она никогда не надевала белья и панталон. Только фильдекосовые чулочки на подвязках… Я грезил об и иссиня черном лобке. Совсем беззащитном животе и лобке… Помимо плети, у меня в шкафу лежала бы и прочая иезуитская атрибутика.

Когда я думал об этом, то впадал в полное оцепенение…

Да, господа, перед вами исповедуется закоренелый и утонченный развратник. А юные ученицы, как вы давно уже поняли, это моя вечная слабость. Я не могу даже представить себе физическую близость со зрелой женщиной. Это выше моих сил.

Итак, до самого вечера я ухаживал за моей девочкой, как самая лучшая и внимательная в мире сиделка. А к ночи я предложил ей принять ванну. Я не прикасался к ней почти неделю. Но после она сама попросила меня о близости. О, это было самое восхитительное время…

Понимаете, господа, я по жизни еще тот волокита. Я не люблю ни в чём спешки. Прежде чем что-то сделать, я многажды все обдумаю, обмозгую, подготовлю, и только потом что-то делаю. А уж в любви и тонком ремесле соблазнении я и вовсе умею быть долготерпеливым и сдержанным. «Festina lente»[18] – мой извечный девиз. И я часто ему следую.

Итак, я неторопливо готовил комнату для чувственных наслаждений – мой бордовый парадиз. До времени я туда не пускал свою милую женушку. И даже не показывал ей всего внутреннего убранства. Я нанял отличных маляров. И они оклеили мне стены в шелковистые обои цвета темного бордо. Точно такого же цвета была куплена мною великолепная итальянская оттоманка. Нет, она была немного светлее цвета бордо. Её цвет можно было назвать почти алым. С загнутым верхом. Всё, как я и хотел. В этой комнате было небольшое окно, ведущее во внутренний дворик, перед которым были посажены густые кустики сирени. Я не стал их вырубать для притока света. Наоборот, я занавесил окна бархатными портьерами, в тон. На стенах теперь красовалось несколько картин с метафизическими сюжетами, в которых присутствовала тематика средневековых пыток для женщин. Пыток, связанных с гениталиями. Правда, изображения эти не бросались в глаза сразу. Талантливый художник поместил их в какую-то странную абстракцию, некое подобие тумана. Но, при внимательном рассмотрении этих неврастенических сюжетов, внутри зрителя начинала рождаться необъяснимая тревога и даже страх, вкупе с нарастающим и зудящим вожделением. Пытки обнаженных женщин с растянутыми веревками ногами, в согбенных и унизительных позах, всегда вызывают совсем уж непонятные и непристойные эмоции.

О, эта женская беспомощность. Но об этом я готов поговорить как-нибудь в другой раз. Я знаю несколько удивительных мастеров прошлого века, которые изготавливали гравюры и литографии, посвященные эротизму наказаний.

Я полагал, что моя глазастая и любознательная нимфа со временем непременно рассмотрит все детали этих изображений. И то, что она испытает, даст мне повод для новых чувственных познаний.

Как вы уже поняли, я желал не только ласкать ее как муж и единственный в её жизни любовник, но и повелевать ею. Как господин… Господин, чьи действия невозможно предугадать. Меня заводит страх в глазах юного создания. Для меня это – дикий яд кураре, смешанный с клубничным сиропом. И я собирался пить эту адскую и пьянящую смесь долгие годы…

О, если бы я знал, что уготовило мне будущее. Ох, если бы я только знал…

Я, словно безумец, наслаждался предвкушением полного счастья.

Вы знаете, господа, я и сейчас совершенно точно уверен в том, что предвкушение счастья намного сильнее и приятнее, нежели само счастье.

Желание и вожделение важнее, чем обладание. Человек никогда не оценит сладость плода, если плод упадет ему в руки слишком быстро.

Итак, я велел оклеить стены в обои цвета бордо…

Помимо оттоманки здесь появилась весьма добротная ученическая парта, обычная ученическая парта, окрашенная неприметной краской. За этой партой и должна была сидеть и учить уроки моя девочка. Рядом с партой стоял высокий шкаф с книгами. Я собрал туда много дельной литературы по языкознанию, экономике, юриспруденции и биологии. Не подумайте, что всё это было собрано мною лишь для блезиру. Я и на самом деле намеревался дать моей нимфе приличное домашнее образование. И лишь только потом договориться с преподавателями, чтобы они оценили знания Мари на экзаменационной комиссии в институте благородных девиц. Вы только представьте, сколько труда бы понадобилось мне для того, чтобы дать непослушной и нерадивой ученице хоть какие-то основы академического курса. Я, конечно, весьма слабо представлял себе итог этой учебы. Да и не желал я раньше времени пугать Мари объемами необходимых знаний. Я думал о том, что наказания в виде чувственного разврата на тонкой грани между жестокостью и лаской, подсадят мою девочку на штудирование учебников, словно потенциального наркомана на чистый кокаин.

– Ловко, Родион Николаевич! – не выдержал Махнев. – Да,