– Ты полагаешь?

– Да… Подсматривать – это неприлично.

– Да я, вроде, Иван Ильич, нахожусь в собственном доме. Мало того, в той комнате, о которой не знал ни один человек на свете. Ну, да ладно. Теперь это не имеет ровно никакого значения.

– Родион, я всё тебе объясню, – отрывисто говорил он. – Нам надо поговорить и объясниться. Возможно, ты поймешь меня.

– Тебя? Едва ли, – хрипло отвечал я. – Хотя…

– Пусть Маша уйдет в свою комнату, а мы с тобой спокойно поговорим.

– Нет, не сейчас. Я сильно устал. Поговорим после…

– Хорошо, я завтра приду в твой кабинет и всё тебе расскажу. А сейчас я уйду.

После его слов Мари зарыдала еще громче и, вскочив с оттоманки, подбежала к Грачеву и спряталась у него за спиной.

– Ванечка, милый, забери меня отсюда. Я не останусь с ним на ночь! – рыдала она.

– Маша, прекрати! – сбивчиво одергивал её дядя. – Ты ведь остаешься не у чужих людей, а в доме своего законного супруга.

– Не-ет, дядя, – канючила она плачущим голосом. – Он меня задушит этой же ночью.

– Ну, что за бред! – кричал Иван. – Что ты вечно несешь? Родион Николаевич – всеми уважаемый преподаватель и директор нашего училища. Он не тронет тебя. Правда, Родион?

В ответ я молчал. Мне была омерзительна вся эта сцена. И вдвойне омерзительны Машины нелепые слова. Я боролся с подступающей к горлу тошнотой.

– Маша, я приказываю тебе остаться! – громко говорил Грачев.

– Нет, – рыдала она.

А он вновь пытался ее уговорить.

– Иван Ильич, – не выдержал я. – Я прошу вас, сделайте одолжение – заберите Марию Александровну к себе на квартиру. Или куда вы там хотели ехать. Я прошу вас, избавьте меня от вашей querelle de famille[19]. А заодно и вашего присутствия в моем доме. Я умоляю, уйдите оба. Я слишком устал с дороги.

Голая Мари выбежала из комнаты. Очевидно, она пошла одеваться. А я всё сидел и слеп от красного шелка нелепой и пошлой оттоманки. Голова моя клонилась к столу. Через четверть часа я услышал, как хлопнула входная дверь. Наконец-то я остался в квартире один. Я встал и медленно поплелся в сторону своей спальни. Оказавшись в уборной, я освободил свой и без того пустой желудок. Меня рвало чем-то мутным и горьким. Казалось, будто мой желудок полон полынной настойки. А после я ухнулся в сон, словно в чёрную бездну.

Проснулся я на рассвете и сразу же сморщился от боли. Ужасно болела голова и живот. Мне даже показалось, что я подхватил в дороге холеру, и у меня начинается горячка. Я нашел в себе силы, чтобы встать и пойти на кухню. До прихода прислуги оставалось два часа. Я сам заварил себе кофе. А после умылся. Как ни странно, мне стало значительно легче, и звон железного молота в голове стал постепенно ослабевать. Пальцы коснулись лба – на удивление он был холодным. Нужно было собираться на службу.

Через силу я заставил себя вернуться в бордовую комнату – мой жалкий парадиз для чувственных утех. Когда я вспоминал это нелепое название, меня начинали душить приступы гомерического хохота.

Вчера, выходя оттуда, я даже не погасил огня. В комнате стоял душный полумрак. Свечи прогорели за ночь. Медные витые канделябры были густо испачканы белым воском. В комнате до сих пор пахло чужим потом и спермой. От отвращения меня вновь затошнило. Но я сдержался, чтобы не выплеснуть изо рта мой утренний кофе.

«Я попрошу горничную навести здесь порядок и промыть полы с карболкой, – думал я. – Пусть она протрет ею все ручки, шкафы и эту гадкую оттоманку. Я постараюсь разыскать мебельного мастера и велю ему, перетянуть эту лежанку другой тканью».

Теперь мне было противно даже смотреть на красный шелк этой пошлейшей конструкции. Когда я вглядывался в него пристальнее, мне казалось, что на глянцевой поверхности появились вмятины и заломы. В полумраке мерещилось, что шелк испещрен и подозрительными пятнами. Нет, я не стану ее обтягивать другой тканью, думал я, я лучше вынесу её на задний двор и порублю в щепки. А после заставлю Тихона сжечь всю эту гадость на большом кострище. Я открою фрамуги и буду долго выветривать этот подлый запах, запах их предательства и разврата. С этими мыслями я вышел из комнаты и запер её на ключ.

Потом, по привычке, я добрался до Машиной спальни. Здесь царил полный беспорядок. Вещи из шкафа валялись на стуле и на полу. Тут же лежали охапки ее чулок и нижнего белья. На полу, бархатистыми ртами шелковых подкладок, ухмылялись раскрытые обувные и шляпные коробки. Её кровать оказалась разобранной. Я присел на край и покосился на то место, где еще недавно спала моя юная нимфа. Смятые простыни еще хранили тепло ее белоснежного тела. Я не выдержал этого зрелища и, упав на подушки, громко разрыдался. Плакал я долго и безутешно, взывая к пустому дому, где царила мертвящая тишина.

Успокоился я только тогда, когда услышал медный щелчок и стук входной двери. Судя по всему, это был мой повар. Он приходил с утра раньше других. Я утёр глаза и вышел из Машенькиной спальни, подумав о том, что здесь тоже необходима влажная уборка.

Когда я проходил мимо зеркала, то словно карась на крючок, поймался на собственное отражение. О, боги! Передо мной стоял немолодой, а скорее стареющий сутулый мужчина, одетый в немодный домашний халат. У этого мужчины было одутловатое лицо, красные глазки и полуоткрытый рот, словно у какой-то речной птицы. Казалось, что птица хочет пить и раскрывает от жажды рот. Помимо этого я разглядел у себя узкие плечи и небольшой животик.

«Экая гадкая личность, – глядя в зеркало, с усмешкой думал я. – Отчего я не видел в себе этого раньше? Я прикрывался блестящим оперением директорского мундира. Его лживым щитом. Или глянцевой мишурой дорогих фраков. А что я есть безо всей этой амуниции? Я же откровенно некрасив. Даже обнаженный Грачев выглядел куда лучше, чем я. Он строен и широкоплеч. Он похож на греческого атлета. А на кого же похож я сам? Пожалуй, что я похож на старую жабу из болота…»

Я продолжал себя жестоко бичевать. Я скинул халат и разделся догола. И вновь пристально посмотрел на собственное отражение. Я увидел эти худые, слабые руки, которые не держали ничего тяжелее писчего пера. С откровенной гадливостью я разглядывал наметившийся живот и скромное мужское достоинство, висевшее между ног жалкой сморщенной тряпкой.

– А Машенька