права! – хохотал я шепотом, словно сумасшедший. – Как можно полюбить эдакое животное, вообразившее себя сугубым самцом и господином? Я и вправду похож на рыжего таракана.

А потом я стал надувать щеки и вращать глазами. Я корчил перед зеркалом отвратительные рожи. Я кривлялся, словно одержимый, мычал и танцевал какую-то дикую тарантеллу. Хорошо, что в этот миг меня никто не видел.

«Она сказала, что её от меня тошнит, – вспоминал я. – Ей не нравились мои бакенбарды. Господи, как же я отвратителен. Маша права, я недостоин её любви».

Я пошел в уборную и, густо намылив щеки, стал с остервенением сбривать усы и бакенбарды. У меня тряслись руки, и я дважды сильно порезался. Когда с бритьем было покончено, я вновь взглянул в зеркало и рассмеялся в голос. Из седого овала на меня глядела бледная крысиная морда с красными бусинами маленьких глаз.

«Ну и пусть!» – зло подумал я и стал собираться на службу.

В этот день я опоздал на занятия. Хорошо, что с утра у меня не было лекций. Возле кабинета меня уже поджидал черногривый и поджарый Цербер. Я внимательно посмотрел на этого человека, который еще совсем недавно был самым близким моим приятелем. Теперь между нами лежала огромная пропасть.

– Вы что-то хотели? – отчужденно спросил я у Грачева.

– Родион Николаевич, мы можем с вами поговорить?

– А есть ли смысл в нашей беседе? У меня мало времени. Скоро лекция, а потом совещание.

– Ну, может, у вас найдется хоть несколько минут, чтобы выслушать меня?

Я отворил двери кабинета и кивком головы пригласил его к себе. Там я сел за стол, а он сел напротив, словно ученик перед учителем. Я спокойно перебирал бумаги, а он мялся и молчал. Было видно, что он сильно волнуется, у него дрожали кисти рук.

– Так о чём вы хотели со мной говорить? – мой голос отзывался небольшим эхом, ударяясь о стены просторного кабинета.

– Я не спал всю ночь, – пробормотал он.

– Оставьте эти ремарки для своей племянницы, – холодно заметил я. – Вопросы вашего душевного и физического здоровья могут интересовать лишь ваших близких родственников.

– Простите, я не это, конечно же, хотел сказать. Родион Николаевич, Родион… Мне зверски стыдно перед тобой. Если можешь, то прости меня. Хотя, такое невозможно простить. Я знаю, что мне нет, не может быть прощения.

– Это всё?

– Да, нет же. Я просто не знаю, с чего начать.

– Начните с главного.

– Это трудно. Я преступник и не снимаю с себя чудовищной вины. За эту вину мне придется гореть в аду.

В воздухе повисла тишина. Первым нарушил ее я.

– Это давно у вас? Или ты навестил её в моем доме, соблазнился и решил воспользоваться моим отсутствием?

– Нет, Родион. Это всё произошло давно.

– Вот как? – кровь бросилась мне в лицо.

Я соскочил с места и нервно прошелся по кабинету.

– Значит, вы сожительствуете давно? Так?

– Так… – тихо отвечал он.

– А тебя не смущает то обстоятельство, что всё это действо называется инцестом и карается у нас если не по юридическому праву, то по закону божьему?

– Смущает, – спокойно отвечал он. – Я давно уже живу с этим грехом. Только, справедливости ради, хочу сказать, что у нас с Машей не было никакого инцеста. Она не приходится мне ровно никакой кровной родней. Мы не кровные родственники.

– Ну, хорошо, коли так, – зло отвечал я. – Так отчего бы тебе самому не жениться на ней, раз вы так любите друг друга.

– Я не мог этого сделать. Я очень боялся осуждения знакомых и родни. В их глазах и формально я оставался и остаюсь ее опекуном и дядей. Меня бы не поняли в обществе и прокляли мои пожилые родственницы.

– Ах, какие условности. Неужто вы настолько боитесь мнения толпы?

В ответ он промолчал.

– Ну, конечно, вы боялись людского осуждения. Но вы совсем не боялись плюнуть мне в душу.

– Прости меня, Родион. Я так запутался. Запутался давно. Я бьюсь в этом пороке, словно мотылек в паутине. И не знаю, как мне из этого выбраться. Я не желал тебе зла, поверь. Ты ведь первым попросил у меня Машиной руки. Твое предложение застало меня врасплох. Я не знал, как тебе отказать и чем мотивировать свой отказ. Ты был прекрасной партией для Маши. Лучшей кандидатуры в Машины мужья трудно и представить. Я мог только мечтать о таком зяте.

– Конечно, где бы вы еще нашли себе подобного болвана. Мужа-рогоносца…

– Нет, ты не прав. У нас с Машей не было, и нет желания тебя обидеть.

– Я слышал весь ваш разговор и то, как я ей неприятен.

– Нет-нет. Это ее юношеский максимализм. Бывало, что она очень хвалила тебя и говорила, что ты к ней внимателен и щедр.

– Да, то, что я не жалел на неё денег, то правда, – усмехнулся я. – Отчего бы и не похвалить щедрого осла? Зато любила она только своего обожаемого дядю.

Он опустил голову на руки.

– Понимаешь, когда ты поведал мне о том, что полюбил Машу, я даже не знал, как сказать тебе всю правду. Еще тогда, летом, у меня несколько раз возникало желание, открыться тебе во всём, как самому близкому другу. Исповедаться перед тобой, как перед священником. Я ведь любил тебя, Родион, и почитал за старшего товарища и наставника. Я так хотел тебе всё рассказать.

– Ну, и отчего же не рассказал?

– Я не решился. А потом, когда увидел, что ты любишь ее всей душой, то надумал смириться. Я понимал, что рано или поздно мне придется с ней расстаться. Так почему не сделать это сразу? Повторюсь, я не мог и мечтать о лучшем зяте, чем ты. Ты окружил её такой заботой и вниманием, какое не мог ей дать даже я.

– Да, я любил Мари.

– А теперь? Теперь ты ее презираешь?

– Не знаю, – глухо ответил я.

– Пойми, Родион. Она просто еще юная девочка. Она тоже запуталась. Прости ее… Она станет другой. Она уже сильно пожалела обо всём. Обо всех поспешных словах. Она тоже не спала всю ночь. Всю ночь она проплакала.

– Ей надо было жалеть обо всём намного раньше. Тогда, когда ты её соблазнил.

– Да, это так. И все же, это скорее она меня соблазнила, нежели я её.

– Это как же?

Я даже остановился, услышав его последнюю фразу.

– Понимаешь, эта девочка имеет от природы довольно сильный темперамент. Одна из моих престарелых тетушек предупреждала меня о том, что Мари похожа на свою мать, а та, упокой господи её