он, словно тиран, долбил ее сзади. Боже, как же меня тошнило… Его узловатые, худые ладони хватали ее маленькие груди, мяли, тискали и оттягивали их. Он зацеловывал ее пунцовые мокрые губы. Он ставил ее в развратные позы, а она шипела, подобно дикой кошке.

А моя сломанная балаганная карусель все кружила и кружила меня по узкому, цветастому, словно платок, кругу. Я удивляюсь себе, как я не бухнулся в глубокий обморок, а выдержал лицезрение этого спектакля.

Наконец он кончил, излив поток густого семени ей прямо в анус. Она, словно мертвая, опала на красный шелк оттоманки и отключилась. Он сидел рядом и ждал, когда она придёт в себя. Он гладил ее прекрасные, распущенные волосы. Спустя несколько минут она открыла глаза и потянулась к его шее. Она вскочила на колени и, словно котенок, обвила своими нежными лапками его широкие плечи, а потом и вовсе забралась ему на руки. А далее я услышал их разговор. Они говорили негромко, но мне всё было слышно. Иногда их речь прерывалась нежными поцелуями. Моя нимфа настолько страстно целовала Ивана, что я искренне завидовал ему.

Только позднее я понял, что её вечное отсутствие и взгляд внутрь себя были связаны вовсе не с её мечтательностью. Она просто отсутствовала рядом со мною. Отдавшись телом, эта девочка никогда, ни разу, не отдала мне собственную душу. Она просто не любила меня. Теперь я видел, как горели её глаза, когда она смотрела на Грачева. О, в них не было отстраненности. Она вся присутствовала в этом моменте – здесь и сейчас, в каждом его миге.

Хриплым голосом он спросил ее:

– Он ни разу не вошел в твою попку?

– Нет, – лукаво шепнула она и ухватила острыми зубками мочку его уха. – Он даже не догадывается о том, что я хочу… О том, как я люблю.

«О, я добрался бы и до твоей нежной попки, – думал я. – Всему своё время. Только теперь мне это уже не надо. И никакого времени у нас больше нет. И нет больше в этом доме бордовой комнаты. Пусть она теперь сгорит вместе с алой оттоманкой и твоим чернявым дядей, моим бывшим приятелем…»

Господи, каким обманутым я чувствовал себя. Не просто обманутым! Я чувствовал себя поверженным. Я был раздавлен и убит… Мои ноги отяжелели так, будто на них повесили пудовые кандалы. Во рту сделалось сухо, а язык распух и одеревенел.

– И как он тебя ласкал? – с оттенком ревности расспрашивал свою племянницу Грачев. – Говори…

– Да, никак, – отмахнулась она.

– И всё же? – он развернул ее к себе.

– О, это всегда было довольно скучно… – по-детски коверкая язык, протянула она. – Он так предсказуем. Поиграл со мною в искусного соблазнителя. Тянул время. А мне было смешно. Я давно заметила, что он ремонтирует эту комнату и покупает в неё мебель. У нашего директора в голове столько чепухи. Наверное, он воображал, что станет меня учить и наказывать за нерадивое поведение или плохие отметки. У него в ящике лежит всякая пакость, – хмыкнула она.

– Какая? – глаза Грачева оживились.

– Ну… – она надула губы. – Не хочу…

– Покажи…

– Потом… – игриво отозвалась она. – Ключ от стола хранится у него в кабинете. В другой шкатулке, – беззаботно сообщила Маша.

– И как это ты всё углядела?

– О, это было вовсе не трудно. Я давно обо всем догадалась. Я доставала ключи тогда, когда он уезжал к своим кадетам.

– А тут мило, – хмыкнул Иван. – Значит, наш Родиоша большой затейник?

– Не знаю, я не желаю быть с ним в этой комнате.

– И ты решила опробовать её вместе со мной?

– Да. Как только я увидела эту дурацкую оттоманку, я сразу же захотела, чтобы ты меня на ней… Сзади…

– И всё же, это было слишком дерзко и неразумно с нашей стороны. А вдруг он заметит?

– Ничего он не заметит. Я утром приберусь.

– Он скоро вернется из командировки и воспользуется своим супружеским правом. Он будет с тобою… прямо на этой шелковой штуковине. Так же… вот, – с легкой грустью произнес Грачев. – И ты не сможешь ему отказать. Он же твой муж.

– Я не стану с ним… Тут…

– Как же, милая, не станешь? Он муж…

– Прекрати, Ванечка…

Проговорив это, она заплакала:

– Он душится противными духами, – в слезах жаловалась Мари. – И еще у него рыжие усищи, словно у таракана. И мерзкие шерстяные бакенбарды на красных щеках. Они царапают моё лицо и шею.

– Ну, а мне казалось, что он довольно милый… Можно сказать, что у него приятная наружность.

– Зачем ты выдал меня за него? Я его не люблю! Понимаешь, не люблю! Ни капельки, нисколечко. И не полюблю уже никогда!

– Перестань, Маша, ты привыкнешь к нему.

– Я тебя люблю, дядечка. Забери меня от него. Меня от него тошнит.

В ответ он целовал ее пальцы долгими поцелуями и утирал слезы с её щек.

А далее я понял, что спектакль подходит к финалу, и наконец-то наступила моя партия.

Глава 10

– Представьте себе, господа, меня тоже от вас тошнит, – хрипло произнес я, сделав шаг из-за портьеры.

По правде говоря, в этот миг я сам не узнал собственного голоса. Мне с трудом давалось каждое слово, а голова была стиснута болью, словно железным ободом.

– Я ужинал в одной скверной гостинице. Видно, пирог и масло оказались несвежими. А ныне меня тошнит.

От неожиданности и страха они оба застыли в немой и трагичной позе. Маша вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Потом она встала с шелковой оттоманки и, отойдя в сторону, отвернулась от меня. В свете огня я отчетливо видел, какими пунцовыми стали ее белые щеки. Неожиданно она пошатнулась и упала на пол. Грачев подскочил к ней и стал трясти её за плечи.

– Помогите, она потеряла сознание, – нервно говорил он.

– Да? – протянул я. – Возможно…

Я наблюдал за его голым худым телом и едва сдерживал в себе рвотный позыв. Иван поднял её на руки и перенес с пола на оттоманку. Несколько раз он хлопнул Машу по щекам. Она моргнула и очнулась. А после она повернулась на бок и вновь крепко зажмурила глаза. Я видел, как ее плечи тряслись от беззвучного плача.

Грачев взял со стула свою одежду и стал лихорадочно одеваться. Я стоял напротив и рассеянно наблюдал за тем, как он натягивал на себя штаны.

– Ты давно здесь стоишь? – спросил он дрожащим от волнения голосом.

– Прилично, чтобы многое понять, – беззлобно отвечал я.

– И все же, Родион,