через пару минут в квартиру снова позвонили. Я готов был сказать дворнику, чтобы он выставил посетительницу вон. Но я ошибся. Это была не Елена. Теперь в дверях стоял запоздавший посыльный из магазина цветов. В его руках белизной и свежестью блистал огромный букет роз в плетеной из соломки корзине. Поверх корзины была повязана розовая лента с немыслимым бантом. Скорее всего, Елена встретила на пути посыльного с цветами. Ну, да бог с ней. В тот момент мне было уже всё равно. Лишь позже я корил себя за собственное легкомыслие. Знаете, чему, господа, научил меня, помимо прочего, этот сон? Он научил меня, не давать женщине ровно никакой надежды, если не собираешься потом на ней жениться. О, эта наука крепко засела в мою душу.

– Позволь, – перебил его Владимир. – Тут ты, брат, слишком уж категоричен. Если бы все рассуждали именно так, то в свете не было бы ни одного флирта или любовной интрижки. Мне даже страшно вспомнить, скольким женщинам я мимоходом отвешивал комплименты, а скольким дал тайные надежды. Их не сосчитать.

Травин в ответ лишь удрученно качал головой.

– И все же, я желал бы, чтобы моя душа крепко запомнила эту науку: не давать никому никаких ложных надежд. Тогда никто и не проклянёт.

– За что проклясть – всегда найдут, будьте спокойны. Вся эта взаимная возня с комплиментами, ухаживаниями и флиртами существует так давно, сколько живет на земле человеческий род. Без всей этой мишуры наш мир был бы пресным, словно еда без соли. Просто тебе попалась какая-то навязчивая и унылая дурёха. А ты из-за нее посыпаешь свою голову пеплом. Очнись, Родион, ты никому и ничего не должен. Ни тогда, ни сейчас.

– Ладно, коли так. И всё же. Тот разговор с Еленой слишком долго не выходил из моей памяти. Она ушла, а в моем кабинете еще с месяц пахло ее сладкими духами. Это был едкий запах тревоги, слёз и женской обиды. А в ушах, словно выстрел, звучали ее последние слова. Как только я садился работать, или читал в кабинете книгу, мне всюду мерещились всхлипывания и злой шепот Захаревской. Ладно, я постараюсь об этом забыть. Хотя, тогда… Это было непросто. Впереди вы еще узнаете, чем мне всё это обернулось. Итак, на чём я остановился?

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Розы были потрясающе красивы. И я с наслаждением преподнес их Машеньке. По ней было видно, что она растерялась от такой огромной корзины цветов. По-видимому, я был первым мужчиной в её жизни, подарившим ей настоящий букет. Она вспыхнула от смущения и поднесла розы к своему милому носику.

– Мари, скажи же спасибо, – рассмеялся Иван Ильич.

– Мерси, – ответила она, сделав короткий книксен, и с любопытством посмотрела на меня.

– Вы хотите что-то спросить, моя милая Мари?

– А та дама уже ушла? – спросила она и вновь покраснела.

– Дама? – растеряно протянул я. – Да, она заходила по делу, чтобы отдать мне книгу.

– Она очень красивая, – тихо произнесла Маша.

– Да? Возможно. Я не замечал, – натянуто рассмеялся я. – Давайте же, наконец, пить чай. Если вы не против, я прикажу подавать торт, пирожные и мороженое.

– Мороженое? А какое? – глаза Машеньки вновь засветились от счастья.

– Твое любимое, – шепнул я. – Клубничное.

– Люблю, люблю.

– Когда ты будешь жить у меня, я прикажу каждый день доставлять тебе мороженое, – прошептал я и чмокнул Машеньку в висок.

Она кокетливо отвернулась и сделала вид, что не услышала меня.

Оставим подробности, господа. В тот вечер Грачевы просидели у меня до пол одиннадцатого вечера. Уходили они оба уставшие и радостные. После торта и мороженого, а так же от выпитого шампанского, Маша осоловела и сильно хотела спать. Грачев сам надевал на свою сонную гимназистку ботики. А я немигающим взором смотрел на ее стройные икры и тоненькие щиколотки, одетые в фильдекос. Я испытывал безумное желание, уговорить Грачева, оставить Машу ночевать в моем доме. О, как я желал раздеть её и упасть лицом в чернильную поросль ее нежного выпуклого лобка. Мне помнился тон ее белоснежной кожи на фоне иссиня-черных волос. Я уже мысленно представлял себе, как впервые войду в ее тугую, сжатую природой плоть. Как я раздвину этот молочный бутон до исступления и боли. На правах законного мужа…

Но, кажется, я увлекся в своих фантазиях. В тот вечер они ушли, а я по привычке поплелся в кабинет но, вспомнив о том, что там недавно произошло, я сбежал оттуда, словно ужаленный и пошел спать в свою спальню. Да, я велел прислуге тщательно проветрить мой кабинет и помыть в нём полы.

Как я уже сказал ранее, мы с Грачевым договорились о том, что венчание и свадьба состоятся весной. Сразу после выпускных экзаменов Машеньки. А стало быть, мне нужно еще было ждать целых полгода. И я готов был ждать. Другого выхода у меня просто не было.

На Рождество я ездил в имение Грачевых и провел там несколько дней. Они были до однообразия похожи. Днём я с нескрываемым обожанием любовался Машенькой, с трудом подавляя в себе приступы жуткого вожделения. А ночью? Ночами я безумно страдал. Никогда еще, господа, я не испытывал такого чудовищного желания, которое мне не помогало снять даже еженощное рукоблудие. Сейчас я отчетливо понимаю, что в пучину безумной похоти меня ввергало не столько объективное состояние собственной физиологии, сколько бесовские козни. Если бы эта история произошла в недавней яви, я полагаю, что муки мои не были бы столь значительными. А здесь сам сон, его хитроумная реальность или небытие производили со мной все эти фокусы. Вы и раньше, верно, замечали, насколько сильнее бывает плотская тяга во время так называемых эротических сновидений, нежели в реальности. Так и здесь – весь этот странный мир имел свойства гиперреальности и гиперощущений. Такого просто не бывает в яви.

А тут ночами я представлял себе такие дьявольски развратные картины, что по утрам, вспоминая их, я приходил в полнейшее уныние. Я не понимал, какие бесы подталкивали меня ко всем этим невероятным видениям.

Однажды, устав от рукоблудия, я заснул и увидел вполне себе реальный сон.

– Сон во сне? – перебил его Владимир.

– Да, вы верно заметили. Это был «сон во сне», но какой… Это был совсем безумный сон. Мне снилось, будто я не выдержал телесного томления и среди ночи поплелся в Машину комнату. И что я вижу? В свете нескольких свечей она лежала на кровати и крепко спала. И сон ее был слишком глубок. Я