колючую проволоку, бараки, характерные сооружения, в назначении которых ошибиться невозможно, но ничего не видим.

Мы еще не знаем, сколько дней провели в вагоне. Перед глазами все плывет. Различаем только светлое и темное. Время было нашим голодом, пространство – яростью. А тут – тихая, ласкающая глаза равнина.

Поезд тронулся. Груз ведет себя спокойно. Старик-испанец смотрит на сына. По вагону гуляет какая-то неясная улыбка. Сам вагон выходит из нас наружу, он снова превращается в железнодорожный вагон.

Мы подъезжаем к лагерному вокзалу. Появляются первые казармы эсэсовцев. Перед ними скопления машин, людей, вещей. Переезжают. Их поражение снова перед нами.

Выходит солнце. Когда мы выпрыгиваем из вагона, оно слепит нам глаза, обжигает лица. В сравнении с тем, что было в Гандерхайме, колонна уменьшилась примерно вдвое. Нас осталось человек сто пятьдесят. Джо помогает мне идти. Молчаливое братство Джо. Затылок, уткнувшийся в его спину в вагоне, зернышки сои в ладони, теперь вот рука, на которую я опираюсь.

– Zu fünf![72]

Снова. Мы проходим ворота. Сверху надпись: «Труд – это свобода». Эсэсовец пересчитывает нас на входе; он один и какой-то мрачный. Солнце слепит, небо давит. Огромный плац сияет на солнце. Вокруг него стоят бараки. Перед ними беспорядочно бегают эсэсовцы. Нас оставляют с краю плаца. Кто-то ложится на землю. После нас она будет вся во вшах. Мы словно обломки, вытащенные из воды и брошенные сушиться на солнце.

К нам подходят французы из лагеря, хотят помочь. Но приближаться побаиваются: мы стали неприкасаемыми. Они бродят вокруг кучек тряпья, скопища вшей. Мы не свободны брататься, открыться. Мы кое-что в себе заключаем, это наши вши; все это знают. Помертвевшие лица, неподвижные тела; наша куча представляет собой пещеру с копошащимися стенами, которые на солнце могут рассыпаться, обратиться в прах.

Сегодня 27 апреля. Мы выехали из Биттерфельда 14-го. 13 дней в вагоне.

Нам выдали по куску хлеба. Каждый ест сам за себя, больной, страдающий зверь.

Французы из лагеря нас успокаивают. Союзники в двух шагах. Война кончается. Мы вслушиваемся с открытым ртом, слушаем голос человека, он говорит, он с нами на равных, это язык человека, который что-то знает, дает хлеба и не орет на тебя. Этот голос ласкает нам лица; мы во все готовы поверить.

Нас куда-то ведут, мы пересекаем плац и выходим на широкую дорогу, которая опоясывает лагерь; идем вдоль колючей проволоки, по которой пропущен электрический ток. Снова часовые на вышках. От проволоки нас отделяет широкий ров. Вдоль дороги валяются кучи отбросов, мертвые с поджатыми ногами и еще живые, которых не отличишь от мертвых; это изголодавшиеся русские, они смотрят на нас.

От нас не отстают местные французы. Они сказали, что мы сейчас получим посылки из Красного Креста: одну на троих. Изголодавшиеся русские слышат про наши посылки и идут за нами. Они ничего не получают от Красного Креста. Нам нужно держаться вместе, пытаться выстоять, даже организовать службу порядка, которая будет охранять еду. Лагерные французы взяли нас в кольцо, оберегают, у них в руках палки. Это кольцо окружили русские; мы сидим в центре.

Приносят посылки: одну на троих. Я с Лансьо и еще одним парнем. Сразу подступают русские. Французы из Дахау поднимают палки; русские отступают. Делим провизию: сахар, мясо, сухое молоко с какао, сигареты. В грязных руках и между ног скапливаются богатства. Все это нам. Снова появляются русские, тянут к нам руки, дрожащие в пустоте. Товарищи снова поднимают палки. Поляки жрали свой жирный суп на каждой остановке; мы только смотрели, потом мочились. Теперь наша очередь поесть. Настал час нашего питания. Мы едим все подряд: мясо, шоколад, галеты, сахар, мармелад; рот битком набит смесью из мяса и сухого молока с какао. Сразу не справиться: много чего остается, а еще целая куча между ног. Русские так и стоят перед палками местных товарищей. Французы едят. Надо дать им поесть, этим французам, alle Scheisse. Этим французам, которые жрали очистки, которые получали палками по заду, когда воровали картошку в бурте, французам, к которым всегда обращались не иначе как «опять эти французы». И вот эти французы, распоясавшись, едят теперь еще и за тех, кто умер от голода в вагоне. Лопают яростно, до отвала. В этих посылках есть чем полакомиться, набить брюхо до отвала, вспомнить, что на столах бывает мясо. Мы переглядываемся, видим свои рты, лоснящиеся от жира и мармелада, и опять склоняем головы над своим богатством, хвастаясь друг перед другом ополовиненными консервными банками.

Русские не спускают глаз с посылок и следят за каждым движением наших рук, залезающих внутрь коробок, и наших ртов, которые жуют, не переставая, их содержимое. Наши товарищи держат их на расстоянии палками, замахиваясь время от времени. А французы едят. Один из русских опускается на колени и ползет к нам. У него глаза горели сильнее, чем у других; сейчас он приближается к нам как слепой, будто не видя поднятых над ним палок. Кто-то бросает ему пустую консервную банку. Он подхватывает ее на лету и сразу вылизывает.

Нас почти не затрагивает эта пытка стоящих вокруг русских. Мы полностью погрузились в свою еду. Они готовы броситься в атаку, чтобы отвоевать себе что-нибудь поесть; нас защищают наши товарищи с палками. В наших головах не укладывается, как можно поделиться едой не с товарищем по вагону, а с кем-то еще.

Солнце скрывается за темными тучами. Мы лежим на широкой дороге среди отбросов за территорией, занятой бараками, которые мы сразу заполонили бы своими вшами. Мы обожрались так быстро, что в скором времени оцепенели. Но спать не стоит, так же не стоит уходить далеко по одному, иначе можно лишиться оставшихся в посылках продуктов. Перед нами продолжают маячить изголодавшиеся лица русских. Мы припаяны друг к другу.

Темное небо нависает все ниже, давит, на горизонте оно отливает темно-зеленым и ярко-желтым. Собирается гроза.

До нас доносятся звуки канонады. Они рядом. Я насыпал немного какао в котелок, залив его водой. Пошел дождь, натягиваем на себя одеяла. Падают первые большие капли: сначала редкие, а потом все более и более частые. Я поднимаюсь и иду искать укрытие где-нибудь возле барака. Держу под мышкой картонную коробку с остатками посылки; в правой руке котелок с какао. Дождь пошел как из ведра. Одеяло намокло и лезет на глаза. Остальные тоже ищут, где спрятаться. Мне неудобно идти с намокшим одеялом на голове, с котелком в руке и коробкой под мышкой. А небо все чернеет и чернеет. Меня толкают, я