Все его тайны были написаны на его лице. Тайна неумолимого чужака, которым оставался отец, явно растворилась в голоде и вшах. Теперь он был прозрачен.

Эсэсовцы считают, что в той части человечества, в которую они ткнули пальцем, любовь должна сгинуть, поскольку она лишь рабское подражание их любви, настоящих людей, поскольку она в реальности не существует. Но здесь, на полу этого вагона, немыслимый идиотизм этой небылицы обращался в прах. Старик-испанец стал, возможно, прозрачным для нас, но не для своего сына; для него, для сына, на полу этого вагона оставалось лежать желтое и морщинистое лицо отца, на котором отпечаталось лицо матери, а на нем, на лице матери, проступала вся тайна их родства. Для сына язык и прозрачность отца оставались столь же бездонными, как и в те времена, когда он еще был полным сил и власти.

* * *

Прошло еще несколько дней. Я уже не в состоянии ни считать, ни сказать со всей точностью, что́ произошло в эти дни. Пространство не изменилось: это был тот же вагон. Что касается времени, то дыра одного и того же окошка становилась то черной, то белой. Никому и в голову не приходило узнать время или день недели.

Помню, что на остановке выпрыгнул из вагона, едва держась на ногах. Я помню также, что получил кусок хлеба через два дня после отбытия из Биттерфельда и попил воды, за которой сходил какой-то товарищ. Кроме этого – крики, пинки в темноте, вши, обжигающие спину и грудь. Лица товарищей, которых я вижу, когда мы отъезжаем, а потом вдруг больше не вижу. Я не помню, куда и как они пропали. Полное бессилие, которое постепенно парализует. Замечаешь, что едва можешь встать, держаться на ногах. Товарищи покрепче пытаются сохранять спокойствие, говорят тебе: «Выберемся! Надо держаться». Другие тихо умирают рядом.

Только в Дахау, узнав дату нашего прибытия, мы узнали, сколько дней провели в этом вагоне, так как помнили день отправки.

В том, что произошло между двумя датами, отчетливо проступают всего несколько моментов. Но мне думается, что между тем, что я помню, и всем остальным нет большого различия, поскольку я знаю, что в том, что было утрачено, есть то, что мне хотелось удержать. В сознании остается глухое, слепое воспоминание.

Стало быть, я не знаю, что знаю лучше – то, что еще вижу, или то, что уже перестал видеть. Ясно одно: именно гнет того, что больше не дает о себе знать, выявляет эти ослепительные и одержимые жизнью кусочки света и тьмы.

Поезд останавливается. Светло. Лансьо давит вшей. К. сидит рядом, положив голову ему на плечо.

– Давай, дави своих, – говорит Лансьо приглушенным голосом.

К. не шевельнулся. Он что-то пытается сказать.

– Да, сейчас.

Лансьо не отстает, говорит глухо:

– Ты весь завшивел, еще сидишь тут! Это из-за таких, как ты, спать невозможно!

К. молчит.

– К., давай, давай! – подхватывает кто-то.

К. в оцепенении

– Достали уже, я сам знаю, что мне делать!

От него отстают.

Я снял куртку и рубаху. Прохладно. Оглядываю руки, они сильно исхудали, заляпаны кровью. Рубаха тоже усеяна бурыми пятнышками. Выворачиваю ее; ткань расчерчена длинными черными полосками; это вши. Я начинаю давить их целыми гнездами. Искать не приходится. Рубаха кишит этими тварями. Давлю их ногтями. Скоро руки устают от этого усилия; ногти все в крови. Время от времени останавливаюсь, осматриваю рубашку; они ползают как ни в чем не бывало. Жирные залежи гнид по всем швам; легкое пощелкивание между ногтями. Беснование ладоней, которым хочется побыстрее расправиться с этой напастью. Я ни на кого не смотрю; все заняты одним и тем же. Разорались на одного товарища, который встал на миг перед дверью и загородил свет. Выкинуть бы эту рубаху. Но тогда надо всё выкидывать, вместе с одеялом, остаться нагим. Я вне себя. Вши ползают как ни в чем не бывало. Надо собраться. Терпения здесь недостаточно. Нужны еще силы, чтобы работать руками и ногтями. Иду в новую атаку. Они все разные – коричневые, серые, белые, налившиеся кровью. Они выкачали из меня всю кровь. Они могут победить. Руки перестали слушаться. В них нет сил на это простое однообразное занятие. Скоро рубаха выпадет из моих рук, и я забудусь, откинувшись на стенку вагона. Трупы вшей останутся на ткани. А потом все окажется у меня на спине. Грудь тоже вся искусана; резко выдаются ребра. По голове тоже ползают вши. Вот сейчас они на шее. Наверное, под пилоткой больше не осталось места. Надеваю рубаху, начинаю снимать штаны и кальсоны, между ног черным-черно. Всех убить невозможно. Я сворачиваю кальсоны и выбрасываю их через дверь вагона; задерживаюсь перед открытой дверью, чтобы ветер обдул как следует ноги; они фиолетового цвета, скукожившиеся, бесформенные и огромные, лошадиные колени. В паху их видимо-невидимо, висят на волосках. Вырываю их вместе с волосами. Для них я – гнездо, сладостное убежище, они мной владеют.

Штаны тоже кишат вшами и куртка, особенно ворот. Как и одеяло. То же самое с краями одеяла, из которых я сделал портянки. Джо и А. давят вшей, задрав ноги кверху.

Есть мужчины, чьи ноги сплетаются с ногами женщин, а ладони этих женщин скользят там, где у нас вши. «Вот бы меня увидела жена…» – говорит кто-то из наших. Они там ничего не знают. Мало ли что может еще произойти. Они там ничего не знают.

Наши женщины еще не знают, что мы стали неприкасаемыми. В Гандерсхайме я звал М…, теперь не посмею. Какой-то туман окутывает меня. Все силы ушли на то, чтобы раздавить вшей и постоять у двери вагона.

Поезд прибывает в Дрезден. Открывается дверь вагона. Мы видим огромный вокзал, по которому бегают люди с чемоданами и узлами в руках. К нам поднимаются какие-то гражданские; мы лежим на полу и рассматриваем этих людей, которые поедут с нами. С ними охранник. Он заставляет нас сбиться по углам, чтобы посередине было место. Эти люди хорошо одеты, упитанны, они косятся в нашу сторону, но повернуться к нам не осмеливаются. Они сбиваются в кучу и остаются посередине вагона. При них жены, узлы, чемоданы, бегут себе спокойно. Еще час назад они сидели по своим квартирам. Охранник держится поближе к нам, а не к ним. Да, среди нас теперь эти люди, люди с ночами в своих постелях, с поцелуями и похоронами. С гладкими, спокойными лицами, хорошо держащимися в стоячих воротничках. Немецкая нация вот-вот будет разбита; немцы остаются толстыми.