этих людей. Их просто не существует. Есть только ты и я.

Цзиань кивнула. Смущенно улыбнувшись, она начала:

– В баре в Городе Грез. Я заказывала пиво, когда ко мне подвалил этот австралиец в ковбойских сапогах и джинсовой куртке. Похожий на загорелого фермера, только что слезшего с лошади. Но когда он заговорил со мной, когда ты заговорил со мной, Эндель, в этом голосе, похожем на рев бензопилы, прозвучало что-то нежное, а в этих голубых глазах зажглось что-то трепещущее. – Ее улыбка стала шире. – Хотя, знаешь, когда мы потом пошли танцевать, танцевал ты как фермер.

– Эй! – делано возмутился я, зеркально отражая ее улыбку.

– Я купила тебе куртку вместо того нелепого джинсового мешка, который ты все время носил. Но ты, похоже, не слишком о ней заботился. – Улыбка Цзиань погасла. – Как и о себе самом, раз уж об этом зашла речь.

– Это у меня никогда особо не получалось.

– Да. Не получалось.

– У девочек все в порядке?

– Не совсем. Но если ты спрашиваешь, делали ли им больно, тогда нет, больно им не делали.

Я откашлялся. Сидящая за стойкой Линь почему-то разозлилась, без каких-либо видимых причин. Лонг со скучающим лицом курил, глаза у него остекленели.

– Передай девочкам, что я их очень люблю, – сказал я.

– Они это знают, Эндель.

– А ты все равно передай.

Цзиань прикусила нижнюю губу.

– Не надо, Эндель!

– Выбора тут нет, малыш.

– Борись. Борись!

– Только это я и умею. – Я вздохнул, и в этом вздохе прозвучала усталость. Переполняющая все мои мысли, все мои кости. – Но меня загнали в угол. Единственный выбор, который у меня теперь остался, это между мной и тобой с девочками.

Цзиань молча покачала головой, и у нее блеснули глаза.

– Так что это прощание.

– Нет, Эндель! – У нее дрогнул голос.

– Начни сначала. Дай слово, что ты начнешь сначала.

– Нет!

– Обязательно. Ты будешь замечательной матерью. Ты замечательная мать. Со мной или без меня.

Гладкая кожа Цзиань сморщилась складками боли. На глазах навернулись слезы.

– Я не могу…

Связь разорвалась.

– (Прошу прощения, мистер Эббингхаус, но у меня слабый желудок. От всех этих приторных банальностей мне становится плохо).

– Ублюдок!

Лонг не спеша затянулся, его старые глаза внимательно наблюдали за мной.

– (Гм. Странно, как такой жестокий человек способен испытывать подобные чувства, пусть и шаблонные. Очень странно).

– Только посмей их тронуть! – Я ткнул пальцем в изображение Лонга. – Мы заключили сделку.

– (Да. Мы заключили сделку). – Его тон был бесстрастным, отрешенным, словно он подтверждал заказ в ресторане.

Я почувствовал пронзительный крик, погребенный у себя под сердцем, жаждущий вырваться из моего тела.

– Поклянитесь, что вы не тронете моих жену и детей. Поклянитесь, что вы позволите им жить своей жизнью.

– (О да, клянусь. Разумеется).

– Поклянитесь душой своей матери! – Имея дело с такими чудовищами, как Лонг, порой задаешься вопросом, была ли у них вообще мать, и все-таки попробовать стоило.

Попытка сработала. Что-то в безжизненной маске изменилось, холодный зловещий взгляд дрогнул, пусть и на мгновение. Лонг облизнул губы.

– (Я клянусь, мистер Эббингхаус. Ну а теперь, я и так потратил слишком много времени на этот каскад неудач. Прощайте, мистер Эббингхаус! Мисс Фу приготовила для вас пулю. Воспользуйтесь ею, иначе я лично сдеру кожу с ваших дочерей).

Изображение, моргнув, погасло, и снова остались лишь мы с Хромовой. Ветер врывался в проем в соседней комнате, где раньше было окно, дождь барабанил по стеклу и ковру.

Линь посмотрела на меня с каким-то странным выражением лица, которое я не узнал.

– Ты был хорошим человеком. Слабым ты стал только после того, как встретил Цзиань. Любовь превратила тебя в сволочь.

– Откуда тебе это знать, твою мать!

Разочарование. Вот что означал этот взгляд. Оно быстро прошло. Линь раскрыла ладонь, в ней блеснула булавка памяти.

– Пуля.

Я внутренне вздрогнул. Чужая булавка. Самоубийственное путешествие. Не аккуратные манипуляции, а грубый разрыв. Такой рассудок, как мой, настолько расшатанный, настолько ослабленный, этого не выдержит.

– Кем я стану? – спросил я.

– Разве это имеет значение?

– Нет. – Я глубоко затянулся. – Нет, пожалуй, не имеет.

Помолчав, я спросил:

– Ты знаешь, кем я был раньше?

– Да.

– В таком случае расскажи. Уважь меня перед тем, как я уйду.

Хромовая провела ладонью по выбритому участку головы, рядом с «ирокезом». При этом я мельком увидел рану на ее бицепсе. Красную, глубокую, как от пули. Значит, Чжуинь все-таки поразил цель, прежде чем получил кинжал в сердце.

– Какой в этом смысл, Эндшпиль? Память – это боль. Память – это слабость. Память – это цепь, сковывающая человека.

Отхлебнув из бутылки, я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда алкоголь обжег мне грудь.

– В тебе осталось хоть что-то человеческое?

– Да, – сказала Линь. – Усеченная версия. Более быстрая, более эффективная, менее реагирующая на пустяки.

– На пустяки? – Я снова глубоко затянулся. – Такие, как мораль, любовь, свободный выбор?

Хромовая рассмеялась, по-настоящему, искренне.

– Мы с тобой гангстеры, твою мать, – сказала она, – а не студенты-первогодки, изучающие философию! Мораль? И это говорит тот, кто только что отправил на тот свет пятьдесят человек! Бросай это лицемерие! Свободный выбор? Такой вещи нет, Эндшпиль, есть только улица. Все вокруг – это улица. А язык улицы – это тебе не долбаный Конфуций, это насилие. Это музыка, вытекающая из дула оружия. Это синтаксис раздробленных коленных чашечек. Это стоны отчаявшихся, втайне жаждущих пересечь Стикс[35]. А я лишь инструмент этого языка, подобный перу в руках каллиграфа.

Эти слова заставили меня нахмуриться.

– Почему ты…

– Но я расскажу тебе, Эндшпиль, кто ты такой. Последняя просьба перед казнью.

Открыв бар, она достала зеленую бутылку саке с белой этикеткой и маленький стаканчик. До сих пор я никогда не видел, чтобы Хромовая выпивала – как не видел, чтобы она смеялась. Я предположил, что она особо не опасалась раскрыть что-либо о себе, теперь, когда мы подошли к самому концу.

Налив себе стаканчик, Линь залпом выпила саке, в едином гладком движении. Закрыв глаза, она покрутила саке во рту, наслаждаясь его вкусом. После чего снова наполнила стаканчик и, держа его в руке, начала свой рассказ.

– В Шанхае Цзиань зашла прямиком в нашу конспиративную квартиру. Эту ловушку мы заложили ей в память во время одного из регулярных осмотров у Вычеркивателя. Страховой полис на тот случай, если тебе вздумается сбежать. У вас не было никаких шансов выбраться из Макао. Но ты ведь об этом догадывался, Эндшпиль, правда?

Я закурил новую сигарету.

– Мне известно, что ты грозила убить Цзиань. Убить девочек. Там, на кладбище. Это