всё напряжение, вся ярость в нём вдруг сменились чем-то другим. Чем-то безудержным и властным.

— Я тоже скучал, — прохрипел он так тихо, что я чуть ли не прочла это по губам. — Каждый день. Каждую ночь.

И этого было достаточно. Этого признания, выстраданного и вырванного.

Я обошла стол, не в силах больше терпеть это расстояние. Он не двинулся с места, только следил за мной горящим взглядом. Я подошла вплотную, подняла лицо, залитое слезами, к его лицу.

— Докажи, — прошептала я. — Докажи, что скучал.

Больше ничего не нужно было говорить. Он издал низкий, похожий на рык звук и накрыл мои губы своими.

Этот поцелуй не имел ничего общего с нежным утренним прощанием. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-завоевание. В нём была вся ярость наших споров, вся боль разлуки, вся накопившаяся за дни тоска. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык властно вторгся в мои уста, забирая, покоряя, помечая. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, желая стереть ту дистанцию, что была между нами.

Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Он смотрел на меня разгорячённым, почти безумным взглядом.

— Я не могу быть нежным, Яна, — прохрипел он. — Не сейчас.

— Я и не прошу, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь желания пробегает по всему телу.

В следующий миг он подхватил меня на руки, как пёрышко. Его руки, такие сильные и уверенные, сомкнулись на моих бёдрах. Он понёс меня к кровати, и его шаги были быстрыми, решительными. Он не был нежен. Он был стремителен, как ураган.

Он опустил меня на одеяло, и его тело накрыло моё, тяжёлое, горячее, реальное. Его руки не исследовали, а забирали. Он стянул с меня его же парку, затем мой пиджак, свитер. Ткань рвалась в местах швов, но мне было всё равно. Ничего не имело значения, кроме его кожи на моей.

Он срывал с меня одежду, а я помогала ему, сдирая с него его футболку. Мои ладони скользили по его спине, ощущая знакомые шрамы, напряжённые мускулы. Он был таким твёрдым, таким настоящим. Он прижал мои запястья к матрасу над головой, удерживая одной рукой, а другой расстёгивал мою блузку.

— Ты моя, — рычал он прямо в губы, его горячее дыхание обжигало. — Слышишь? Моя. Я больше не отпущу.

— Да, — стонала я в ответ, выгибаясь под ним, полностью отдаваясь этой буре. — Твоя. Только твоя.

Его губы и зубы обжигали мою шею, ключицы, грудь. Это не были ласки. Это было покушение. Помечивание территории. Каждое прикосновение оставляло на коже огненный след, каждое сжатие его пальцев было границей, которую он устанавливал. И я принимала всё. С восторгом и исступлением.

Когда он вошёл в меня, это было не медленное погружение, а резкий, яростный толчок, заставивший меня вскрикнуть. Но крик тут же превратился в стон наслаждения. Он заполнил меня всю, вытеснив всё — страх, сомнения, боль. Остался только он. Его вес, его запах, его глухое рычание у меня в ухе.

Он двигался с неистовой, почти разрушительной силой. Каждое движение было вызовом, каждое — утверждением его права на меня. Рука, всё ещё сжимавшая мои запястья, была железной. Его тело било о моё в неистовом ритме, и я встречала каждый его толчок, отдаваясь ему полностью, без остатка.

Глава 10

Последние несколько месяцев были самыми счастливыми в моей жизни. Они пролетели как один сплошной, яркий, немного сюрреалистичный сон. Каждый день я проживала в ожидании вечера, в ожидании того момента, когда можно будет сбежать из душного, предсказуемого города в наш общий, дикий мир.

Каждый вечер я мчалась по этой дороге, сердце трепетало в груди, как птица в клетке, когда впереди показывался знакомый поворот на его грунтовку. Он всегда ждал меня. Стоял на крыльце, опершись на косяк, и в его глазах, таких обычно непроницаемых, я видела то же самое нетерпеливое ожидание, что горело во мне. Мы не бросались друг другу в объятия при встрече. Чаще всего он просто протягивал руку, я вкладывала в неё свою ладонь, и он вёл меня в дом. Этого простого жеста было достаточно, чтобы я чувствовала себя дома.

Мы ужинали. Он научился готовить для меня что-то кроме яичницы и тушёнки. Я привозила ему из города фрукты, сыр, иногда вино. Мы сидели за столом, и я рассказывала ему о своём дне — о глупых совещаниях, капризных клиентах, городских новостях. Он слушал, изредка задавая короткие вопросы или комментируя что-то своим глухим, спокойным голосом. А потом он рассказывал мне о своём дне. О том, как нашёл след рыси, как чинил забор, как слушал, как воет ветер в кронах сосен. Его мир стал моим, а мой — его. Мы нашли свой, уникальный ритм.

Ночью мы засыпали в его большой кровати, сплетясь в один клубок, и его дыхание было моей колыбельной. А утром просыпались вместе. Я научилась варить кофе на его горелке так, как он любил — крепкий, почти как смола. Он приносил дров и растоплял печь, и дом наполнялся теплом и запахом древесины. Мы завтракали молча, но это молчание было другим — тёплым, насыщенным, общим.

Потом он провожал меня до машины. Всегда. Даже в ливень. Он стоял и смотрел, как я завожу мотор, и махал рукой, пока я не скрывалась за поворотом. Это был наш ритуал. Наше маленькое прощание, которое не было болезненным, потому что мы знали — вечером снова увидимся.

И вот сегодняшний день не должен был быть исключением. Всё утро на работе я считала минуты. У меня был аврал, куча неотложных дел, но я всё сделала в рекордные сроки, лишь бы пораньше вырваться. Телефон я, как всегда, в суматохе забыла поставить на зарядку. Он показывал жалкие 3 %, но я махнула на это рукой. Какая разница? Я же скоро буду у него, и он даст мне свой power bank. Я всегда так делала.

Я выскочила из офиса, села в машину и рванула в сторону леса. На душе было легко и радостно. Я думала о нём. О том, как сегодня он встретит меня. О том, как его руки обнимут меня, и весь стресс рабочего дня растает без следа.

Я уже почти доехала. Оставался последний протяжённый поворот перед тем участком, где он когда-то нашёл меня в первый раз. Лес здесь был особенно густым, а дорога — пустынной. Я чуть сбросила скорость,