он? Просто лесник? Слишком уж он... другой. Слишком монолитный. В нём не было мягкости, присущей людям, живущим в гармонии с природой. Скорее, ощущение, что природа — это его вотчина, которую он контролирует и которой командует.

— Приехали, — его голос разорвал тишину, и я вздрогнула, словно пойманная на чём-то запретном.

УАЗ остановился перед небольшим, приземистым строением, едва заметным среди деревьев. Это была не избушка в классическом понимании, а скорее бункер. Добротный, сложенный из толстых брёвен, с узкими, как бойницы, окнами и мощной металлической дверью. Никаких резных ставней, никаких цветов на подоконнике. Суровое, функциональное убежище.

Он вышел, и я, словно загипнотизированная, последовала за ним. Дверь открылась без скрипа, он шагнул внутрь, щёлкнул выключателем, и мягкий, тёплый свет залил единственную комнату.

Я замерла на пороге, переводя дух. Это было... не то, что я ожидала. Внутри было чисто, аскетично и по-мужски уютно. Никакого хлама, ничего лишнего. В центре стояла массивная деревянная кровать, застеленная тёмным одеялом. Рядом — простой стол с парой стульев. На столе — газовая горелка, чёрный, закопчённый чайник, несколько консервных банок, аккуратно расставленных по ранжиру. В углу — железная печка-буржуйка, от которой веяло сухим теплом. На полках вдоль стены — книги в потрёпанных переплётах, инструменты, оружейные чехлы. Воздух был насыщен запахами древесины, дыма, кожи и чего-то ещё... чего-то простого и основательного, вроде свежего хлеба.

Артём, не глядя на меня, скинул мокрую парку, повесил её на крюк у двери. Под ней оказался простой тёмный свитер, обтягивающий мощный торс и широкие плечи. Он двинулся к старому комоду, открыл ящик, и его движения были чёткими, лишёнными суеты.

— На, — его голос прозвучал прямо надо мной, и я снова вздрогнула.

Он протягивал мне сложенную в аккуратный квадрат тёмную футболку и просторные, мягкие спортивные штаны. Сверху лежало большое, грубое, вафельное полотенце, пахнущее свежестью и морозом, будто его только что принесли с улицы.

— Вытрись насухо и переоденься. Промокла вся, ещё заболеешь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли заботы в привычном мне понимании. Это была констатация факта. Приказ. Как если бы он сказал: — Заряди ружьё, а то не выстрелит.

Я молча взяла одежду. Ткань футболки была грубоватой, но чистой. Она пахла им. Тем же дымом и лесом. И чем-то неуловимо мужским.

— Там, — он кивнул в сторону небольшой, зашторенной занавеской ниши в углу.

Я проскользнула за занавеску. Это было подобие умывальника — раковина, зеркальце, крючок для полотенца. Дрожащими от холода и пережитого шока руками я начала раздеваться. Мокрая одежда с противным чмоканьем отлипала от кожи. Я чувствовала себя жалкой, разбитой, потерянной. Но грубая ткань полотенца, которым я с ожесточением стала вытирать замёрзшее тело, казалось, снимала с меня не только воду, но и слои паники. Каждое движение возвращало меня к реальности. Я была здесь. В тёплом, безопасном месте. С ним.

Надевая его футболку, я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она была на несколько размеров больше, свисала с меня мешком, а рукава приходилось заворачивать. Ткань, пропитанная его запахом, обволакивала меня, как невидимое облако. Это было одновременно и жутко, и... невероятно интимно. Я ловила себя на мысли, что прижимаю к лицу рукав, глубже вдыхая этот аромат. Спокойный. Сильный. Контролирующий.

Штаны тоже были велики, и мне пришлось подворачивать пояс, чтобы они не спадали. Я повесила свою мокрую одежду на предложенный крюк и, сделав глубокий вдох, отодвинула занавеску.

Артём стоял у стола, расставляя две простые жестяные кружки. На горелке тихо шипел чайник. Он не смотрел на меня, полностью погружённый в свой ритуал. Я наблюдала, как он насыпает заварку в маленький заварочный чайник, как аккуратно, не проливая ни капли, заливает её кипятком. Его движения были лишены какой бы то ни было изящности, но в них была отточенная, почти военная эффективность. Ничего лишнего. Запахло чаем. Крепким, свежезаваренным.

Он поставил перед одной из кружек небольшую баночку с мёдом.

— Сахара нет. Мёд местный, с пасеки в пяти километрах отсюда. Если хочешь.

Это было первое, что он сказал, что хоть как-то походило на проявление заботы. Не «хочешь ли?», а «если хочешь». Оставляя выбор за мной.

Потом он поднял на меня взгляд. Его чёрные глаза медленно, с ног до головы, оглядели меня в его же одежде. Во взгляде не было ни насмешки, ни оценки. Был просто факт. Я стою здесь, в его вещах, и это — новая реальность.

— Садись, — сказал он, и это снова прозвучало как приказ, но на этот раз я почувствовала в нём не властность, а... приглашение. Ритуал.

Я подошла и опустилась на стул. Дерево мягко заскрипело подо мной. Он налил в мою кружку густой, тёмной заварки, потом долил кипятка из чайника. Пар поднялся мне в лицо, влажный и ароматный.

— Пей. Согреешься.

Я взяла кружку обеими руками, жадно прижалась к ней ладонями, впитывая тепло. Оно обжигало кожу, но было таким блаженным после ледяного холода. Я сделала маленький глоток. Чай был крепким, горьковатым, но мёд, который я добавила, смягчил горечь, обволакивая горло сладким, цветочным послевкусием.

Глава 4

Усталость, накопленная за эту бесконечную ночь, оказалась сильнее страха и навязчивых мыслей. Утомлённое тело взяло верх над перегруженным сознанием. Я прилегла, всего лишь для того, чтобы дать отдых спине, положив голову на прохладную, грубоватую ткань его подушки. Я лишь на мгновение закрыла глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, а когда открыла их снова, то поняла, что за окном уже не бушевала гроза, а царила густая, бархатная тишина, изредка нарушаемая усталыми, отдалёнными раскатами. Я проспала, наверное, час, может, меньше. Но этот сон был таким глубоким и бессознательным, словно меня выключили.

Меня разбудил резкий, грубый звук, ворвавшийся в полусонное забытье. Я замерла, не открывая глаз, всем существом прислушиваясь. Сердце тут же заколотилось в привычной панической дроби. Что это? Удар грома? Падение чего-то тяжёлого? Звук был слишком земным, слишком механическим. И тогда я осознала — это был рёв мотора. Глухой, басистый, ни с чем не спутываемый рёв двигателя его УАЗа.

Артём. Он вернулся.

Мысль пронеслась обжигающим разрядом. И тут же, следом, инстинктивная, трусливая реакция — притвориться спящей. Не знаю, зачем. Может, не хотелось снова оказаться под прицелом его всевидящих глаз. Может, боялась того неловкого молчания, что повиснет между нами. А может, мне просто было любопытно. Любопытно наблюдать за ним, когда он не знает, что за ним наблюдают. Увидеть его без того защитного панциря безразличия, который он