— С машиной что? Заводится? — голос из темноты глуховатый, низкий, без особой эмоции. Не испуг, не сочувствие, просто констатация факта. Деловитость.

Я безнадежно мотаю головой, хотя понимаю, что в этой тьме он может этого не видеть.

— Нет... Не заводится. Я, кажется, в кювет влетела...

— Влетела, это ты верно подметила, — в его тоне проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее усмешку, но беззлобную. Словно взрослый констатирует очевидную оплошность ребёнка. — Давай, вылезай.

Я послушно делаю шаг в сторону склона, к тому месту, где, как мне кажется, можно выбраться. Ноги вязнут в липкой, холодной жиже. Я скольжу, цепляюсь мокрыми пальцами за мокрые корни и траву, но подъём слишком крутой и скользкий.

— Я... Я не могу, — снова в моём голосе звучит паническая нота. Я боюсь, что он сейчас развернётся и уйдёт, оставив меня одну в этой промозглой яме.

— Дай руку, — говорит он, и его крупная, тёмная фигура приседает на корточки на краю кювета. Он отставляет фонарь в сторону, и свет теперь падает на нас обоих рассеянным конусом, создавая причудливую игру теней.

Я протягиваю ему свою — грязную, мокрую, дрожащую от холода и адреналина. Его ладонь накрывает мою. Она сухая, тёплая и невероятно сильная. Шершавая кожа, твёрдые, уверенные пальцы. Я чувствую каждую черту его руки, каждый мускул.

И тут он дёргает.

Резко, мощно, без всякого предупреждения. Моё тело, обмякшее и обессиленное, становится невесомым. Я срываюсь с места, ноги бестолково бьются о склон, и через мгновение я уже наверху, на твёрдой, мокрой поверхности асфальта. Но инерция такая, что я не могу устоять. Я лечу вперёд и с размаху врезаюсь во что-то твёрдое и неподатливое.

В его грудь.

На секунду мир сужается до тактильных ощущений. Я чувствую под щекой грубую, мокрую ткань его куртки — кажется, это военная парка. Чувствую тепло, исходящее от его тела, пробивающееся сквозь всю мою промокшую, ледяную одежду. Чувствую напряжение его мышц, собранность, с которой он принял мой удар, даже не пошатнувшись. От него пахнет дождём, влажной землёй, дымом и чем-то ещё — резким, мужским, незнакомым. Запах опасности и силы.

Мой инстинкт кричит: «ОТПРЯНЬ!» И я пытаюсь. Я делаю резкое движение назад, чтобы отскочить, вырваться из этой внезапной близости. Но его руки, которые инстинктивно схватили меня за плечи, чтобы я не упала, на мгновение сжимаются. Не больно, но достаточно твёрдо, чтобы остановить моё движение. И в этот миг я замираю. Не потому, что не могу пошевелиться, а потому, что впервые вижу его лицо.

Свет фонаря, падающий снизу, выхватывает его из темноты, делая черты резкими, почти скульптурными, высеченными из гранита. Это не лицо — это ландшафт. Лицо мужчины лет сорока, может, чуть за. Сильное, волевое, с тяжёлой, квадратной челюстью, на которой видна тень щетины — не небрежной, а скорее умышленной, короткой и колючей. Широкий, упрямый лоб, прорезанный глубокой вертикальной морщиной между бровей. Брови — тёмные, густые, летящие к вискам крыльями. Под ними — глаза.

Боги. Его глаза.

Они смотрят на меня с такой вселенской, леденящей душу концентрацией, что у меня перехватывает дыхание. Они тёмные, почти чёрные, но не пустые. В них горит огонь. Не теплый, не живой, а холодный, как отдалённая звезда. Огонь абсолютной власти, абсолютного контроля и... интереса. Не человеческого, не любопытства, а того интереса, с которым хищник рассматривает новую, незнакомую добычу. В них нет ни капли сочувствия к моему испуганному виду, к моим мокрым волосам, прилипшим к щекам, к дрожи, которую я не могу скрыть. Он изучает меня. Впитывает каждую деталь моего лица, моего страха.

Его нос — с небольшой горбинкой, будто когда-то его ломали и он сросся не совсем ровно, придавая лицу ещё более суровое, почти бандитское выражение. Губы тонкие, сжатые в твёрдую, прямую линию. Ни тени улыбки.

Волосы, тёмные, почти чёрные, коротко стрижены, но на мокром лбу несколько непослушных прядей выбились и упали набок. Каждая деталь, каждая морщина, каждый уголок его лица кричал о силе, опыте и той абсолютной власти, которую он имел — по крайней мере, здесь и сейчас, надо мной.

Я замираю, полностью парализованная этим взглядом. Вся моя предыдущая паника, весь ужас ночи и аварии — всё это куда-то уходит, замещаясь новым, острым и тревожным чувством. Это не тот животный страх перед темнотой и одиночеством. Это... осознание. Осознание того, что я стою перед кем-то, кто сильнее меня в сотни раз. Не физически — хотя и это очевидно, — а ментально, духовно. Он — скала, а я — тростинка, которую вот-вот сломает ураган.

Время останавливается. Я чувствую, как капли дождя стекают с его капюшона на моё лицо. Слышу, как бьётся моё сердце — громко, глухо, отдаваясь в ушах. Я не могу отвести взгляд. Его глаза держат меня, как кандалы. Я — женщина, и в этот момент во мне просыпается не только страх, но и какое-то древнее, первобытное узнавание. Узнавание Силы. Той самой, что может и защитить, и уничтожить.

Он разжимал руки на моих плечах медленно, будто давая мне время осознать, что я свободна. Но отступить я не могла — его взгляд по-прежнему держал меня на месте.

— Успокоилась? — Его голос был низким и ровным, безразличным к моему состоянию.

Я смогла лишь кивнуть, сглотнув ком в горле.

— Хорошо. — Он наклонился, поднял фонарь, и свет снова ударил мне в лицо, заставив щуриться. — Как зовут?

— Я... Яна.

— Артём, — отозвался он, не предлагая руку для рукопожатия. Имя прозвучало как клеймо, как констатация факта. — Показывай машину.

Глава 3

Дорога до его базы промелькнула в каком-то сюрреалистичном тумане. Я сидела в кабине его старенького, но неубитого УАЗа, который пахло бензином, кожей и тем же острым, мужским ароматом, что исходил от него самого. Я молчала, сжавшись в комок на пассажирском сиденье, и украдкой, исподлобья, наблюдала за ним. Он вел машину так же, как и всё делал — с абсолютной, безразличной концентрацией. Его большие, сильные руки уверенно лежали на руле, пальцы слегка постукивали по ободу в такт какой-то невесомой мелодии, что звучала только в его голове. Он не смотрел на меня, не пытался заговорить, заполнить тягостное молчание пустыми утешениями. И в этой его молчаливой собранности была какая-то пугающая, гипнотическая сила.

Я ловила себя на том, что разглядываю его профиль в отсветах приборной панели. Шрам на брови, тяжёлую линию подбородка, кадык, двигавшийся, когда он сглатывал. Меня охватывала странная смесь страха и невероятного, почти животного любопытства. Кто