мою. Такая маленькая, что почти исчезала. Легкая, как пух. И в этом прикосновении была не просто смелость. Было исследование. Она водила пальцами по моим мозолям, по шрамам, будто читала по Брайлю историю моей жизни. Каждая её нервная прожилка, каждый вздох говорили громче любых слов: «Кто ты? Что ты за человек?»

И в этот момент во мне что-то перевернулось. Эта хрупкая женщина, которую я спас из принципа, потому что не мог поступить иначе, вдруг перестала быть просто «потерпевшей». В её прикосновении не было жалости или брезгливости. Было... принятие. Жажда понять. И что-то ещё, тёплое и щемящее, от чего сжалось что-то в груди.

Я не выдержал и открыл глаза. Надо было видеть её лицо в эту секунду — застывшая маска ужаса и очарования. Глаза круглые, губы приоткрыты. Я ожидал, что она дёрнется, отпрянет, залепечет извинения. Но нет. Её рука так и осталась лежать на моей. Она выдержала мой взгляд. И в её глазах я увидел не испуг, а вызов. Тихий, беззвучный, но вызов.

И тогда я понял. Понял, что она не испугалась меня. Не того, кто я есть. Она изучала меня, и её изучение привело её сюда. К этому моменту.

Мой взгляд сам собой скользнул на её губы. Такие мягкие, чуть приоткрытые. Я представил, каково это — прикоснуться к ним. Сравнить их нежность с грубостью моих рук. Воздух между нами сгустился, стал тягучим и сладким, как смола. Я видел, как дрожит её шея, как бешено бьётся жилка у виска. Она была живым, трепещущим комком нервов, и её тянуло ко мне с той же силой, с какой мотылька тянет на огонь.

И она сделала шаг. Нет, не шаг — полетела. Медленно, словно в замедленной съёмке, она приподнялась и двинулась ко мне. Её глаза закрылись в последний момент, и это было высшим проявлением доверия. Слепая вера.

Первый поцелуй... он был таким лёгким, что почти призрачным. Просто дуновение. Но от него по всему моему телу, по всем прожилкам, по всем заскорузлым уголкам души, прокатилась волна огня. Это была не просто физиология. Это было падение стены. Той самой, что я выстраивал годами. Она одним прикосновением губ обрушила её в прах.

Я не выдержал. Моя рука сама сомкнулась на её запястье. Я почувствовал под пальцами её тонкую, хрупкую кость и осознал всю свою силу, всю свою грубость. И родилось новое, незнакомое чувство — потребность быть нежным. Осторожным.

Второй поцелуй был уже моим. В нём было всё: и вопрос, и ответ, и обещание, и предупреждение. Моя рука сама нашла её затылок, погрузилась в прохладные шелковые волосы. Я притянул её ближе, но не грубо, а давая понять: пути назад нет. Я чувствовал вкус её — сладкий, с лёгкой горчинкой страха. Чувствовал, как бьётся её сердце в унисон с моим.

В этот миг не было ни прошлого, ни будущего. Не было её сломанной машины, моего одинокого дома в лесу, наших разных миров. Была только эта комната, пропитанная запахом дождя и её духов, и она — хрупкая, отважная и отдающаяся мне на волю с доверием, которого я не знал никогда.

* * *

Этот миг нежности, этот робкий вздох длился всего мгновение. Что-то щёлкнуло во мне, переломилось. Осторожность, сдержанность — всё это сгорело в одночасье. Тлеющие угли, которые она так старательно раздувала, вспыхнули яростным пожаром.

Я оторвался от её губ, но лишь для того, чтобы перевести дух и взять всё в свои руки. Буквально. Моя ладонь, всё ещё сжимавшая её запястье, разжалась, скользнула вверх по её руке, чувствуя под пальцами тонкую, прохладную кожу и мелкую дрожь. Дрожь, которая говорила мне больше любых слов.

— Хватит играть, — мой голос прозвучал низко и хрипло, почти рычание. Это был не упрёк, а констатация. Игра в кошки-мышки закончилась. Она сделала свой выбор, протянув ко мне руку. Теперь наступала моя очередь.

Я перевернул её на спину одним движением, не грубым, но не допускающим возражений. Она легла на подушки, её волосы разметались, глаза снова стали огромными, но теперь в них читался не страх, а предвкушение. То самое древнее, животное предвкушение, когда знаешь, что сейчас будет больно и хорошо, страшно и безумно желанно.

Глава 6

Сознание возвращалось ко мне не резким вторжением, а медленным, ласковым приливом. Я не открывала глаза сразу, сначала просто ощущая. Ощущая тяжесть и тепло на мне. Не одеяла — его руки. Его мощная рука лежала поперёк моей талии, тяжёлая, властная, словно якорь, удерживающий меня в этой реальности. Его ладонь была раскрыта на моём животе, и даже сквозь ткань футболки я чувствовала шершавую, твёрдую кожу его пальцев.

Я лежала, прижатая спиной к его груди, и всё моё тело было окружено им. Его ноги были согнуты, повторяя изгиб моих, его колени подобраны под мои. Я чувствовала каждое его дыхание — глубокое, ровное, спокойное. Его грудная клетка поднималась и опускалась, и моя спина двигалась вместе с ней, в идеальном, интимном ритме. Его дыхание было тёплым и влажным у меня в волосах, на моей шее. Каждый выдох его вызывал мурашки по коже.

Я медленно, чтобы не потревожить его, открыла глаза. Комната была залита мягким, золотистым светом раннего утра. Солнечные лучи, пыльные и густые, пробивались сквозь узкие окна, выхватывая из полумрака знакомые очертания: комод, стол, буржуйку. Всё было на своих местах, но мир перевернулся. Он был другим. И я была другой.

Пахло им. Нами. Смесью его кожи, пота, чего-то мускусного и сладковатого, что остаётся после долгой, страстной ночи. Воздух был густым и насыщенным этим ароматом, и каждый вдох наполнял меня странным, животным удовлетворением.

Я лежала совершенно неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое, совершенное мгновение. Вся прошлая ночь пронеслась перед моим внутренним взором, как серия ослепительных, откровенных вспышек. Его губы на моих. Его руки, срывающие с меня его же футболку. Вес его тела. Голос — хриплый, тихий, произносящий моё имя в темноте не вопросом, а утверждением. Вспышки боли, тут же растворяющиеся в волнах нарастающего, неистового удовольствия. Его тень над собой, мощная, неумолимая, прекрасная в своей дикой, первозданной силе. И моё собственное тело, отвечающее ему с такой страстью и такой отдачей, о которых я и не подозревала.

Мы не говорили ни слова. Всё было сказано прикосновениями, вздохами, тихими стонами. И теперь, в тишине утра, это молчание казалось самым громким признанием из всех возможных.

Его рука