наши игры. Что я всё ещё тот самый мужчина, который когда-то заставлял её дрожать от одного прикосновения.

Она хочет забыть? Пусть. Я напомню.

Терпеливо. Осторожно. Неотвратимо.

Как хищник, который вышел на охоту и не собирается отступать.

Глава 9. Кира

Ночью я не могла уснуть.

Вера давно спала, раскинувшись на кровати звёздочкой и сжимая в руке злосчастного плюшевого медведя — того самого, которого вчера «лечил» Дмитрий. Я лежала рядом, смотрела в потолок и прокручивала в голове наш разговор. Все его слова. Все его взгляды.

«Ты в этом уверена?»

Голос, которым он это сказал, проник мне под кожу. Я слишком хорошо его помнила. Так он говорил со мной три года назад — когда мы ещё были мужем и женой, когда между нами было не только прошлое, но и будущее. Так он говорил перед тем, как толкнуть меня на кровать. Перед тем, как завести руки за спину и застегнуть наручники. Перед тем, как сделать со мной всё, что он хотел, — и всё, что я сама хотела, но боялась произнести вслух.

Я перевернулась на бок и сжала бёдра. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Три года. Три года я убеждала себя, что мне ничего не нужно. Что я перегорела. Что та часть моей жизни — тёмная, влажная, жаркая — умерла вместе с нашим браком.

Она не умерла. Она просто спала. А теперь проснулась — от одного его взгляда.

Я закрыла глаза и попыталась думать о чём-то другом. О бутике. О том, что надо заказать новую коллекцию на осень. О том, что Вере скоро в садик. О чём угодно, кроме Дмитрия.

Не помогло.

Перед глазами встало прошлое. Наша спальня. Приглушённый свет. Его руки на моих запястьях. Его голос — низкий, хриплый, приказывающий. «Ты моя. Повтори». И я повторяла. Потому что была его. Полностью. До дна.

Он знал, как довести меня до грани. Знал, когда нужно остановиться, чтобы я не сорвалась. Знал, когда нужно продолжить, чтобы я сорвалась всё равно — в его руках, с его именем на губах. Он был не просто любовником. Он был доминантом, который умел читать моё тело лучше, чем я сама. И я отдавала ему это тело без остатка — потому что доверяла.

Пока он не предал меня.

Я открыла глаза и села на кровати. Вера завозилась во сне, что-то пробормотала и затихла. Я поправила ей одеяло и вышла на цыпочках в коридор. В доме было темно и тихо. Лена и Костя спали в своей спальне, Гоша — в детской. Я спустилась на кухню, налила себе воды и встала у окна.

Город спал. Улица была пуста, фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Где-то далеко проехала одинокая машина. Я прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась успокоить сердце.

Оно не успокаивалось.

Я вспомнила, как он стоял в парке — руки в карманах, плечи расправлены, взгляд тёмный и опасный. Он изменился за эти годы. Стал ещё жёстче. Ещё увереннее. Ещё опаснее для моего душевного покоя. И то, как он смотрел на меня, когда сказал «ты в этом уверена», — это был не вопрос. Это был вызов.

Он знал, что я не уверена. Знал, что моё тело помнит. Знал, что я всё ещё реагирую на него — может быть, даже сильнее, чем раньше.

И самое страшное — он был прав.

Я допила воду, поставила стакан в раковину и вернулась в спальню. Легла, закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Завтра он снова придёт в парк. Снова будет смотреть на меня. Снова будет играть в эту игру, которую он так хорошо умеет вести.

А я должна держать лицо. Должна быть холодной. Должна помнить, что он сделал.

Я помнила. Но моё тело помнило другое. Моё тело помнило его руки на своей талии. Его губы на своей шее. Его голос, который приказывал мне подчиниться, и то чувство абсолютного, полного, запредельного освобождения, которое приходило, когда я подчинялась.

Я сжала простыню в кулаке и заставила себя думать о Вере. О том, что она — главное. Что её спокойствие важнее моих желаний. Что я не могу позволить себе снова впустить его в свою жизнь — потому что он снова сделает мне больно. И на этот раз боль почувствует не только я, но и она.

Это была правильная мысль. Взрослая. Разумная.

Но перед тем как провалиться в сон, я всё-таки представила его руки на своих запястьях. И во сне не сопротивлялась.

Утром Вера разбудила меня, прыгнув на кровать с разбега.

— Мам! Мам! Сегодня дядя придёт? Ты обещала!

Я потёрла глаза и посмотрела на часы. Восемь утра. Парк — в полдень. У нас было время.

— Придёт, — сказала я. — Но сначала завтрак, умывание и одеться. И волосы причесать.

— А можно я сама причешусь? — Вера схватилась за расчёску и тут же запутала её в кудряшках. Я вздохнула и начала распутывать.

Пока я возилась с её волосами, она безостановочно болтала: о медведе, который всё ещё болеет, о качелях, о том, что «дядя Дима» (она уже запомнила его имя) сказал, что можно качаться высоко, но не слишком, потому что мама будет волноваться. Я кивала и слушала вполуха, думая о том, что мой ребёнок, сам того не зная, разобрал мою оборону по кирпичикам. Она уже привязалась к нему. Уже ждёт. Уже спрашивает.

Будет больно, если он исчезнет. Будет очень больно.

Но я сама открыла эту дверь. Сама разрешила ему войти. И теперь оставалось только надеяться, что я не пожалею.

К полудню мы были в парке. Вера в ярко-розовой курточке, с новой куклой в руках — моя попытка отвлечь её от мысли о Мишутке, — бежала впереди меня по аллее. Я шла чуть позади и сканировала пространство.

Дмитрий уже был там. Стоял у той же скамейки, что вчера, и держал в руках небольшой свёрток в подарочной бумаге.