касались её бедра. Она не отодвинулась. Просто замерла, как кролик перед удавом.

— Если ты ничего не чувствуешь, — прошептал я, наклоняясь к её уху, — почему твои соски просвечивают сквозь платье?

Она вздрогнула. Её дыхание сбилось окончательно. Я видел, как её грудь поднимается чаще, как кожа на шее покрывается мурашками. Она ничего не ответила — просто смотрела перед собой, сжав губы в тонкую линию.

Я не стал продолжать. Не здесь, не сейчас. Я получил то, что хотел, — подтверждение. Она не забыла. Её тело помнило всё, что я с ним делал. И оно хотело повторения.

Я поднялся, бросил на стол купюру, покрывающую счёт с лихвой.

— Среда, — сказал я. — Я заберу Веру из парка в час. А потом, когда ты будешь готова говорить не только о графике, — ты знаешь мой номер.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя её взгляд спиной. Не обернулся. Не показал, что сам едва держу себя в руках. Но, выйдя на улицу, я остановился у витрины, перевёл дыхание и закрыл глаза.

Она была в шаге от того, чтобы сдаться. Я видел это. Чувствовал. Ещё немного — и она перестанет бороться. А когда она перестанет, я сделаю всё, чтобы она не пожалела.

Ни о чём.

Глава 13. Кира

Я сидела за столиком ещё минут десять после того, как он ушёл. Просто сидела и смотрела в одну точку на скатерти, туда, где только что лежала его рука поверх моей. Кожа до сих пор горела в том месте, где он провёл большим пальцем. Запястье. Самое уязвимое место. Он знал.

Он всё знал.

Официантка подошла, спросила, нужно ли что-то ещё. Я покачала головой, не поднимая глаз. Она исчезла. В кафе было тепло, пахло корицей и свежемолотым кофе, но меня бил озноб.

«Почему твои соски просвечивают сквозь платье?»

Я зажмурилась. Чёрт бы его побрал. Чёрт бы побрал меня за то, что я надела это платье. Чёрт бы побрал всё это.

Я хотела бы сказать, что его слова меня оскорбили. Что я почувствовала себя униженной. Но это была бы ложь. Я не чувствовала унижения. Я чувствовала, как между ног становится горячо и влажно. Как низ живота сводит знакомой, почти забытой судорогой желания. Моё тело предало меня раньше, чем он успел договорить фразу. Оно узнало его голос, его интонацию, его власть. И откликнулось.

Я схватила сумку, бросила на стол салфетку и вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, я заморгала и чуть не врезалась в прохожего. Воздух был свежим, почти холодным, но внутри всё горело. Я села в машину, вцепилась в руль и несколько минут просто дышала.

Нужно было возвращаться к Вере. Нужно было переодеться. Нужно было выбросить это чёртово платье в мусорное ведро и никогда больше не вспоминать о том, что случилось в кафе.

Но я знала, что не выброшу. И знала, что буду вспоминать.

В кармане сумки завибрировал телефон. Лена. Я взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да?

— Ты скоро? Вера уже спрашивает. Они с Гошей замок достроили, теперь требуют зрителей.

— Еду, — ответила я. — Через пятнадцать минут буду.

— Как всё прошло?

Лена спросила это будничным тоном, но я слишком хорошо её знала. Она не про график спрашивала.

— Нормально, — отрезала я. — Обсудили. В среду он забирает Веру из парка.

— Кир...

— Лен, не сейчас. Пожалуйста.

Она вздохнула, но настаивать не стала. Мы попрощались. Я завела двигатель и выехала с парковки. За рулём было легче — руки заняты, мысли переключаются на дорогу, на светофоры, на знаки. Но на каждом красном сигнале его голос возвращался.

«Ты думаешь, я забыл?»

Нет. Я знала, что он не забыл. Я тоже не забыла.

Как он впервые завязал мне глаза. Как я дрожала в темноте, не зная, где окажется его следующее прикосновение. Как он шептал мне на ухо приказы — тихие, властные, от которых я текла и умоляла о большем, ещё до того как он успевал ко мне прикоснуться. Как однажды он довёл меня до оргазма одними словами, даже не дотронувшись, — просто говорил, что сделает со мной, и я разлетелась на куски.

Как он потом держал меня, потную и обессиленную, гладил по волосам и называл своей хорошей девочкой.

Я помнила всё. И ненавидела себя за это. Потому что та Кира, которая была его хорошей девочкой, — она умерла три года назад. Умерла вместе с его словами про аборт. Вместе с разводом. Вместе с моей верой в то, что мужчина может быть защитой, а не угрозой.

Но сейчас, сидя за рулём в этом чёртовом платье, я чувствовала, как она шевелится внутри. Просыпается. Тянется к свету. К нему.

Я приехала к дому Лены, заглушила мотор и ещё пару минут сидела в тишине, собирая себя по кусочкам. Поправила волосы. Вытерла влажные ладони о бёдра. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Всё. Я мать. Я взрослая женщина. У меня нет времени на прошлое.

Вера встретила меня в дверях с криком «Мама!» и тут же потащила смотреть замок. Он был огромный, кривоватый, с башней из кубиков и мостом из картонки. Гоша сидел рядом, гордый до невозможности. Я хвалила обоих, улыбалась, фотографировала на телефон — и чувствовала, как с каждой секундой нормальность возвращается. Дети — лучшее лекарство. Их смех, их споры из-за игрушек, их рисунки на обоях — всё это заземляет, возвращает в реальность, где нет места чёрным платьям и опасным мужчинам.

Почти нет.

Лена поймала меня на кухне, когда я наливала себе чай.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Да.

— Ты врёшь. Но я не лезу. Просто помни — я рядом.

Я благодарно кивнула и обняла её. Мы стояли так несколько секунд, две женщины, которых жизнь потрепала, но не сломала. Потом Вера позвала нас смотреть, как Гоша ломает замок игрушечным динозавром, и момент растворился в бытовой