пальцем в картинки, требовала объяснить, почему у Русалочки рыбий хвост и где её мама. Я что-то сочинял на ходу, и она верила каждому слову.

Потом она захотела мороженого.

— Мама не разрешает до обеда, — сказал я, вспомнив инструкцию Киры.

— Мама не узнает, — ответила Вера и подмигнула мне. Подмигнула! Трёхлетний ребёнок. Моя дочь.

Я рассмеялся и купил ей ванильное в стаканчике. Мы съели его на скамейке, и она измазала себе нос, щёки и половину сарафана. Я вытирал её салфетками и думал, что это — самый счастливый день в моей жизни за последние три года.

К шести часам Кира вернулась. Я сидел с Верой на скамейке и читал ей «Спящую красавицу», когда заметил её фигуру на аллее. Она подошла, и я увидел, как она смотрит на нас. Тот же взгляд, что и в прошлый раз. Удивление. Тепло. Страх. И что-то ещё, что она тщательно скрывала.

— Мама! — закричала Вера и побежала к ней. — Мы ели мороженое! Но я тебе не скажу, потому что это секрет!

Я усмехнулся. Заговорщица. Кира подняла бровь, посмотрела на меня, но ничего не сказала. Только уголок её губ дрогнул в подобии улыбки.

— Спасибо, — сказала она. — Вижу, вы справились.

— В субботу я хочу сводить её в зоопарк, — сказал я. — Если ты не против.

— Посмотрим. Я позвоню.

Она взяла Веру за руку и повела к выходу из парка. Дочь обернулась и помахала мне:

— Пока, пап!

Пап. Не «дядя». Не «Дима». Пап.

Я стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись за деревьями. Потом сел на скамейку, откинулся на спинку и закрыл глаза. Внутри было тепло и тихо. Впервые за три года.

Я сделал это. Я провёл день с дочерью. Она смеялась, играла, доверяла мне. Она назвала меня папой. Теперь оставалось самое сложное — вернуть её мать.

Но это будет потом. А сегодня — сегодня у меня был самый счастливый день.

Я достал телефон и набрал Кире сообщение: «Спасибо за сегодня. Она прекрасна. Вся в тебя».

Ответа не было. Но я знал, что она прочитала.

Глава 15. Кира

Я оставила Веру с ним и ушла, не оборачиваясь.

Шла по аллее, толкая пустую коляску, и считала шаги. Раз, два, три... На сотом шаге я разрешила себе остановиться и выдохнуть. Всё хорошо. Он справится. Вера в безопасности. Это просто день в парке, обычный день, каких у них будет ещё много, если он не сорвётся.

Если.

Я прикусила губу и пошла дальше, к дому Лены. В квартире было тихо — Лена с Костей уехали по делам, Гошу забрала к себе свекровь. Я оказалась одна. Впервые за несколько дней — совершенно одна, без дочери, без подруги, без кого-либо, кто мог бы отвлечь меня от мыслей.

Я не знала, куда себя деть.

Включила чайник. Отключила. Открыла ноутбук, попыталась ответить на письма по бутику, но буквы расплывались перед глазами. Встала, подошла к окну, посмотрела на улицу — там играли дети, и я тут же представила, как Вера сейчас карабкается на горку, а Дмитрий стоит внизу и ловит её. Представила её смех. Его улыбку. И зажмурилась, потому что эта картина была слишком... правильной.

Такой, какой должна была быть наша жизнь с самого начала.

Я отошла от окна и села на диван. В голове крутились обрывки последних дней: чёрное платье, его голос, его пальцы на моём запястье, его слова в кафе. «Если ты ничего не чувствуешь, почему твои соски просвечивают сквозь платье?» Я тогда едва не задохнулась от стыда и возбуждения одновременно. И он это видел. Конечно, видел — он всегда читал меня, как открытую книгу.

А теперь он читал Веру. И она уже тянулась к нему, уже называла его «Дима» без «дяди», уже спрашивала, придёт ли он завтра. Мой ребёнок влюбился в своего отца за три встречи. А я боролась с собой три года и проигрывала за три дня.

Я взяла телефон и открыла его сообщение. «Спасибо за сегодня. Она прекрасна. Вся в тебя». Я перечитала его раз десять. Короткое, простое, без намёков и двусмысленностей. Он специально написал именно так — я знала его достаточно, чтобы понимать: каждое слово выверено. Он не пытался флиртовать. Не пытался давить. Он просто поблагодарил. И это обезоруживало сильнее, чем любые провокации.

Потому что я ожидала от него игры. А он вдруг стал... нормальным. Отцом. Не хищником.

И от этого хотелось плакать.

В шесть часов я пошла в парк. Подходила к скамейке, где мы договорились встретиться, и ещё издалека увидела их. Дмитрий сидел, откинувшись на спинку, и читал книгу. Вера примостилась у него под боком, положив голову ему на грудь, и слушала, засунув палец в рот — привычка, от которой я безуспешно пыталась её отучить. Его рука лежала на её плече, большая, надёжная, защищающая. Вера была измазана чем-то белым — кажется, мороженым, — её косички растрепались, а на коленях лежал альбом для рисования, весь в ярких каракулях.

Они не заметили меня. Я остановилась в нескольких метрах и смотрела, не в силах сделать шаг.

Это было то, о чём я мечтала три года назад, когда держала на руках новорождённую Веру, а он даже не приехал в роддом. То, что я представляла себе долгими бессонными ночами, пока дочь резались зубы, а я качала её одна. То, что я похоронила в день развода, поставив подпись и сказав себе: «Мы справимся без него».

И вот оно — передо мной. Живое. Настоящее. Моя дочь и её отец. Мой бывший муж, который держит её так бережно, будто она сделана из стекла.

Я не знала, радоваться или плакать. Наверное, и то и другое.

Вера подняла голову, заметила меня и засияла.

— Мама! Мы читали про принцессу! И ели мороженое! Но это секрет!

Дмитрий усмехнулся, закрыл книгу и поднялся. Вера спрыгнула со скамейки и побежала