Вечером, укладывая дочь спать, я долго гладила её по голове. Она уже засыпала, но вдруг открыла глаза и спросила:

— Мам, а дядя Дима — он наш?

Я замерла. Вот он, момент истины. Ребёнок всегда чувствует больше, чем ему говорят.

— Он твой папа, — сказала я тихо. — Мы просто... жили отдельно. Но теперь он хочет быть с тобой.

— Как Гошин папа? — уточнила Вера. — Костя всегда с Гошей.

— Может быть, со временем — да. Как Костя.

Вера подумала, кивнула каким-то своим мыслям и закрыла глаза. Через минуту она уже спала. А я сидела рядом и понимала: пути назад нет. Я уже рассказала дочери правду. Уже впустила его в нашу жизнь. Уже надела это чёртово платье и позволила ему увидеть, что я всё ещё его.

В спальне я сняла платье, повесила обратно в шкаф и надела пижаму. Легла, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами стоял он. Его улыбка. Его голос. Его пальцы на моём запястье.

И я знала: в среду, когда он заберёт Веру, я снова его увижу. И эта игра — она только началась.

Глава 14. Дмитрий

Среда. Час дня. Парк.

Я приехал за двадцать минут до назначенного времени и сидел в машине, сжимая руль, как идиот, который боится опоздать на первое свидание. Только это было не свидание. Это была встреча с дочерью. С моей трёхлетней дочерью, которую я видел всего несколько раз в жизни и которая до недавнего времени называла меня «дядей».

В салоне пахло новой книжкой со сказками — я купил её вчера вечером, потратил час в книжном магазине, перебирая обложки и страницы, советуясь с продавщицей, у которой, по счастливому совпадению, оказалась дочь того же возраста. «Вот эта, — сказала она, протягивая мне толстый том с золотым тиснением. — Тут и «Русалочка», и «Золушка», и «Спящая красавица». Девочкам нравится». Я взял две — вторую, с русскими народными сказками, на всякий случай. И набор фломастеров. И альбом с чистыми листами. И пакет с яблочными чипсами, потому что Вера в прошлый раз упомянула, что любит «хрустяшки».

Я волновался. Я, человек, который заключал многомиллионные контракты, не моргнув глазом, сидел в припаркованной машине и трясся, как мальчишка перед экзаменом.

Что, если она не придёт? Что, если Кира передумала? Что, если Вера меня забудет или, хуже того, испугается? Что, если я сделаю что-то не так?

Я встряхнул головой и вышел из машины. Хватит. Я — Дмитрий. Я не боюсь. Я иду к своей дочери.

Они появились ровно в час. Кира толкала коляску, но Вера не сидела в ней, а шла рядом, держась за мамину руку и что-то оживлённо рассказывая. На ней был ярко-жёлтый сарафан и белые сандалии. Волосы заплетены в две смешные косички, которые торчали в разные стороны. Увидев меня, она отпустила руку Киры и побежала навстречу.

— Дима! — закричала она. Не «дядя Дима» — просто «Дима». Коротко, звонко, по-свойски. У меня внутри что-то перевернулось. — Ты пришёл!

— Пришёл, — я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я же обещал.

— А что ты принёс?

Она заметила пакет у меня в руке и тут же потянулась к нему. Любопытство — ещё одна черта, которую она унаследовала от Киры. Та тоже всегда сначала замечала детали, а потом уже здоровалась.

— Подарки, — сказал я. — Но посмотрим их чуть позже. Сначала нужно поздороваться с мамой.

Вера обернулась. Кира стояла в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и наблюдала за нами. Сегодня на ней были джинсы и простая белая футболка, волосы собраны в хвост, никакой косметики. И всё равно она была самой красивой женщиной в этом парке. Самой красивой женщиной в моей жизни.

— Здравствуй, Кира, — сказал я, поднимаясь.

— Здравствуй, Дмитрий.

Обмен формальностями, от которого сводило зубы. Мы оба знали, что скрывается за этими вежливыми словами. Мы оба помнили нашу последнюю встречу в кафе, мои слова, её дрожь. Но при Вере мы играли роли цивилизованных родителей.

— Я заберу её в шесть, как договаривались, — сказала Кира. — Если что-то случится — звони.

— Хорошо.

— У неё с собой вода и перекус. Не корми её сладким до обеда.

— Хорошо.

— И смотри, чтобы она не упала с горки. Она любит забираться на самую высокую и прыгать.

— Я прослежу.

Кира замолчала. Ей явно хотелось сказать что-то ещё — может быть, добавить ещё пару инструкций, а может, и вовсе передумать и забрать Веру обратно. Но она сдержалась. Присела перед дочерью, поцеловала её в лоб и сказала:

— Слушайся папу. Я за тобой приду.

Папу. Она назвала меня папой. При Вере. Впервые.

Я не подал виду, но внутри у меня всё рухнуло и собралось заново. Кира поднялась, бросила на меня короткий взгляд — «не подведи» — и ушла по аллее, толкая пустую коляску. Мы с Верой остались вдвоём.

— Ну что, — сказал я, протягивая ей руку, — показывай, где тут лучшая горка.

Она вложила свою ладошку в мою — доверчиво, по-детски, без тени сомнения, — и повела меня вглубь парка. По дороге она рассказывала про Гошу, про замок, который они построили, про то, что мама сказала: «Дима — твой папа», и про то, что у неё теперь есть папа, как у Гоши, и это здорово. Я слушал и кивал, а внутри разрастался тёплый, почти болезненный ком.

Моя дочь приняла меня. Вот так просто. Без условий, без обид, без упрёков. Просто потому что я пришёл и принёс книжку со сказками. Дети умеют прощать. Взрослые — нет. Я надеялся, что Кира когда-нибудь научится.

Мы провели в парке три часа. Вера скатилась с горки раз двадцать, заставляя меня ловить её внизу. Потом мы пошли на качели — те самые, с которых всё началось, — и она снова кричала «выше!», а я снова отказывался поднимать слишком высоко. Потом мы сидели на скамейке и читали сказки. Вера тыкала