он не врёт. Его глаза — те самые глаза, что смотрели на меня с ненавистью три года назад, — теперь были полны сожаления. И страха. Он боялся, что я сейчас встану и уйду.

— Чего ты хочешь, Дмитрий? От меня?

Он помолчал. Потом подался вперёд и сказал — медленно, чётко, глядя мне прямо в глаза:

— Я хочу тебя, Кира. Не только как мать моего ребёнка. Я хочу тебя всю. Хочу просыпаться рядом с тобой. Хочу видеть, как ты стареешь. Хочу, чтобы ты снова была моей. Но я не буду давить. Если ты скажешь «нет» — я приму это и останусь отцом для Веры. Но если в тебе есть хоть капля того, что было раньше, — дай мне шанс. Один шанс. Я докажу, что изменился.

Я зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Я пришла сюда с вопросами — и получила ответы. Но самый главный вопрос — тот, который я боялась задать себе, — всё ещё висел в воздухе.

Чего хочу я сама?

Глава 18. Кира

Он замолчал и смотрел на меня.

Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжали край скатерти — он ждал приговора. Большой, сильный, опасный мужчина сидел передо мной и боялся. Не потерять бизнес, не проиграть сделку — боялся, что я сейчас скажу «нет». И это делало его уязвимым. Настоящим.

— Три года, — сказала я, и голос прозвучал глухо, будто не мой. — Три года я просыпалась одна. Три года я носила твою фамилию в паспорте, пока не сменила её обратно. Три года я смотрела на нашу дочь и видела твои глаза. И всё это время я ненавидела тебя, Дмитрий. Каждую минуту. Даже когда убеждала себя, что мне всё равно.

Он не отвёл взгляда. Только кадык дрогнул.

— А теперь ты сидишь передо мной и просишь второй шанс, — я покачала головой. — Ты хоть понимаешь, чего ты просишь?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты просишь меня снова тебе довериться. После того, как ты растоптал меня. После того, как ты сказал, что жалеешь, что наша дочь вообще родилась. После развода. После трёх лет молчания. Ты просишь меня открыть тебе дверь, которую я заколотила досками и залила бетоном.

Он молчал. Я взяла бокал с водой, сделала глоток. Рука дрожала — я надеялась, что он не заметил.

— Но что-то изменилось, — продолжила я тише. — Я не знаю, когда это случилось. Может, когда ты сел на корточки перед Верой и начал лечить её дурацкого медведя. Может, когда ты качал её на качелях и боялся поднять слишком высоко. Может, сегодня в зоопарке, когда ты спорил со мной про фламинго и мы смеялись, как раньше.

Я замолчала. Он ждал.

— Я не готова сказать «да», — произнесла я наконец. — Я не готова снова стать твоей. Я слишком долго собирала себя по кусочкам, чтобы рискнуть рассыпаться опять. Но я готова попробовать.

Он выдохнул. Шумно, прерывисто, будто всё это время не дышал.

— Попробовать, — повторил он. — Что это значит?

— Это значит, что я не захлопываю дверь. Я оставляю её приоткрытой. Ты можешь быть с Верой. Ты можешь... быть рядом. Иногда. Мы можем вот так ужинать. Разговаривать. Узнавать друг друга заново. Но без давления. Без требований. Без твоей старой игры.

В его глазах мелькнуло что-то — тень, искра, — но он сдержался.

— Без игры, — согласился он. — Я принимаю твои условия.

— И ещё кое-что, — добавила я. — Если я когда-нибудь решу, что это не работает, ты отступишь. Без скандалов, без угроз. Ты останешься отцом для Веры, но исчезнешь из моей жизни. Обещай.

— Обещаю.

Я смотрела на него и пыталась понять, врёт он или нет. Не могла. Его лицо было открытым — таким я не видела его никогда. Даже когда мы были женаты, он всегда держал маску. Хищника, владельца, доминанта. А теперь передо мной сидел просто мужчина. Уставший, испуганный, надеющийся.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда, может быть, закажем ужин? Я голодная.

Он моргнул. А потом улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему. И впервые за три года я улыбнулась ему в ответ. Не из вежливости. Не потому что надо. А потому что захотелось.

Остаток вечера прошёл странно. Мы говорили. Не о прошлом — о нём мы уже сказали достаточно. О настоящем. О Вере, о её садике, о её подружке Маше. О моём бутике в Питере и его строительной компании. Обычные вещи. Повседневные. Но в каждом слове было что-то новое. Мы узнавали друг друга заново — двух людей, которыми стали за три года разлуки.

Он рассказал, что почти не пьёт теперь — только по случаю. Что бросил курить год назад. Что компания выросла вдвое, но он всё равно чувствует себя одиноким в своём огромном особняке. Я рассказала про бутик, про то, как тяжело было начинать одной, с ребёнком на руках, без поддержки. Он слушал. Не перебивал. Не пытался вставить свои пять копеек. Просто слушал, и в его глазах было что-то похожее на гордость.

— Ты справилась, — сказал он. — Я знал, что ты справишься.

— Ты ничего не знал. Ты не звонил.

— Я знал, — повторил он. — Потому что ты — Кира.

Я не нашлась, что ответить.

Когда мы вышли из ресторана, на улице было уже темно. Летний воздух пах липой и нагретым асфальтом. Он вызвал мне такси, открыл дверцу.

— Спасибо за вечер, — сказал он.

— Тебе спасибо. За честность.

Я села в машину, и он уже собирался закрыть дверь, но я вдруг — сама не знаю зачем — высунулась и коснулась губами его щеки. Быстро, почти невесомо. Просто поцелуй в благодарность. Просто жест.

Его глаза расширились. Я отпрянула и захлопнула дверцу. Такси тронулось, а я ещё долго чувствовала тепло его кожи на своих губах. И не жалела.

Дома меня встретила полусонная Лена.

— Ну как? — спросила она шёпотом.

— Я оставила дверь приоткрытой.

— Это много