— Не знаю, — честно ответила я. — Посмотрим.

Лена кивнула и ушла в гостевую спальню, а я подошла к Вериной кроватке. Дочь спала, обнимая подушку. Я поправила одеяло, поцеловала её в лоб и прошептала:

— Твой папа, кажется, возвращается. Но это пока секрет.

Вера вздохнула во сне. Я легла рядом, закрыла глаза и позволила себе впервые за три года подумать о Дмитрии без боли.

Только осторожно. Только чуть-чуть. Только на пробу.

Но без боли.

Глава 19. Дмитрий

Я стоял на тротуаре и смотрел вслед такси, пока красные огни не растворились в потоке машин. Щека всё ещё горела там, где она меня поцеловала. Я поднял руку, коснулся этого места — глупо, как подросток, — и улыбнулся.

Она поцеловала меня. Сама. Без просьбы, без приказа, без игры. Просто взяла и поцеловала.

Я шёл к своей машине и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Надежда. Три года я не позволял себе даже думать о Кире иначе, чем с чувством вины. Три года я убеждал себя, что она меня ненавидит и правильно делает. А сегодня она сказала: «Я готова попробовать». И поцеловала меня в щеку.

Этого было мало. Чёрт возьми, этого было катастрофически мало — я хотел её всю, целиком, немедленно. Хотел прижать к стене, вдавить в матрас, заставить стонать моё имя, как раньше. Но сегодня я получил больше, чем заслуживал. И я не собирался это разрушать спешкой.

Я сел в машину, но не завёл двигатель. Откинулся на подголовник и закрыл глаза, прокручивая в голове каждую секунду прошедшего вечера.

Она вошла в ресторан — строгая, собранная, в этом своём бежевом платье, которое кричало: «Я здесь не для игр». И всё равно была самой желанной женщиной в зале. Она задавала вопросы — жёсткие, прямые, безжалостные, — и я отвечал честно, возможно, впервые в жизни по-настоящему честно. Я признался, что струсил. Что был мудаком. Что три года прятался от неё, потому что боялся увидеть в её глазах ту самую ненависть, которую заслужил.

А она не ненавидела. Она была ранена, но не сломлена.

И когда она сказала: «Я оставляю дверь приоткрытой», — я понял, что это больше, чем я смел надеяться.

Теперь моя задача — не вломиться в эту дверь, как слон в посудную лавку. Не начать снова давить, требовать, доминировать. Она ясно сказала: без старых игр. Без давления. Медленно.

Я не умел медленно. Вся моя жизнь была построена на скорости: быстрые решения, быстрые сделки, быстрые победы. Но Кира — не сделка. Она — единственная женщина, ради которой я готов был научиться ждать.

Я достал телефон и набрал мать. Она ответила после второго гудка.

— Дима? Ты чего так поздно?

— Она поцеловала меня.

В трубке повисла пауза. Потом мать рассмеялась — тихо, тепло.

— Рассказывай.

Я рассказал. Про зоопарк, про фламинго, про ужин, про её условия. Мать слушала, не перебивая, и только когда я замолчал, сказала:

— Ты понимаешь, что это твой последний шанс?

— Понимаю.

— Если ты снова причинишь ей боль, я тебе лично голову откручу. Внучку ты больше не увидишь, и меня в придачу.

— Я не причиню.

— Тогда действуй. Но не торопись. Она — как дикий зверь, который три года жил в клетке. Чтобы она снова тебе доверилась, нужно время. Месяцы, может быть, годы.

— У меня есть время. Всё время мира.

Мы попрощались. Я завёл двигатель и поехал домой, но мысли всё ещё крутились вокруг Киры. Вокруг её голоса, её глаз, её губ на моей щеке. Вокруг того факта, что она больше не замужем за мной, но всё ещё моя. Не юридически — физически. По факту. По тому, как у неё дрожали ресницы, когда она на меня смотрела.

В особняке было пусто и тихо. Я прошёл в гостиную, налил себе виски — символически, на два пальца, — и сел в кресло. В доме не было ни души. Рикка съехала, персонал я отпустил на выходные, и теперь огромные комнаты давили на меня тишиной. Раньше я заполнял эту тишину работой. Теперь — мыслями о Кире.

Я вспомнил, как три года назад она стояла в нашей спальне и собирала вещи. В её глазах не было слёз — только пустота. «Ты получил то, что хотел, — сказала она тогда. — Я ухожу». Я не остановил её. Я был слишком горд, слишком зол, слишком уверен, что она вернётся. Она не вернулась.

А теперь я сидел в пустом доме, который купил, пытаясь заглушить боль квадратными метрами, и понимал: без неё это не дом. Это просто стены. Мне нужна она. И Вера. И та жизнь, которую я разрушил собственными руками.

Я сделал глоток виски и начал строить план.

Не такой, как раньше, — не охоту, не стратегию соблазнения. Нет. Настоящий план. Как вернуть её доверие. Как стать частью её жизни — не вторгаясь, не ломая, а прорастая в неё медленно, как дерево сквозь трещину в бетоне.

Первое: я должен быть рядом. Но не навязчиво. Парк по средам, прогулки по субботам — это уже работает, она видит, что я не исчезаю. Значит, продолжаем.

Второе: нужно что-то для неё. Не подарок — она решит, что я пытаюсь её купить. Поступок. Что-то, что покажет ей, что я думаю не только о Вере, но и о ней. Что-то связанное с её бутиком? Или с Питером? Я мог бы приехать туда, просто чтобы увидеть её жизнь, её город, её пространство. Без требований, без ожиданий. Просто приехать и посмотреть.

Третье: рано или поздно нам придётся поговорить о прошлом. Не просто «я был мудаком», а подробно. О той фразе, которую я сказал и которая до сих пор стоит между нами. О том, что я чувствовал тогда и что чувствую сейчас. Это будет самый трудный разговор в моей жизни. Но без него мы не сможем двигаться дальше.

И четвёртое: я должен