— Я знаю, — ответила я. И это была правда.

Мы простояли так несколько минут — просто обнявшись посреди моей маленькой питерской кухни. За окном просыпался город, шумели первые трамваи, где-то лаяла собака. А у меня внутри, впервые за три года, было спокойно. По-настоящему спокойно.

— Мам! Пап! — раздался Верин голос из спальни. — Вы где? Я проснулась!

Мы отстранились друг от друга и одновременно рассмеялись. Дмитрий вытер глаза — я заметила, что они блестели, — и пошёл в спальню за дочерью. Вернулся с ней на руках: заспанной, лохматой, но уже готовой к новому дню.

— Мама, а почему ты плачешь? — спросила Вера, глядя на мои мокрые щёки.

— Это хорошие слёзы, солнышко.

— А почему они хорошие?

— Потому что мама счастлива, — ответил за меня Дмитрий.

Вера подумала, кивнула и вдруг заметила кольцо на моём пальце.

— Ой, какое красивое! — она потрогала его пальчиком. — Это папа подарил?

— Да, — сказала я. — Давно. А теперь я его снова ношу.

— Потому что ты его любишь?

Мы с Дмитрием переглянулись.

— Да, — ответила я. — Потому что я его люблю.

Дмитрий притянул нас обеих к себе — меня и Веру. Мы стояли втроём, обнявшись, и я чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро, сильно, взволнованно. Как моё.

Завтрак прошёл шумно и весело. Вера болтала без остановки: про садик, про подружку Машу, про то, что папа обещал сводить её в зоопарк ещё раз, и про то, что теперь она хочет розового пони. Дмитрий слушал её и кивал, подкладывал ей кашу, вытирал пролитое молоко. Я смотрела на них и думала: вот она, моя семья. Не та, которую я пыталась построить одна. А та, которая была всегда — нужно было только дать ей шанс.

Когда Вера убежала в комнату одеваться, Дмитрий взял мою руку и переплёл наши пальцы. Два кольца — моё и его — соприкоснулись с тихим звоном.

— Я хочу быть здесь, — сказал он. — Не по средам и субботам. Постоянно. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Хочу отводить Веру в садик. Хочу помогать тебе с бутиком. Я готов переехать в Питер, если ты не захочешь возвращаться.

— Ты готов бросить компанию? Дом? Всё?

— Компания не бросится — у меня есть заместитель. Дом — это просто стены. А вы — моя жизнь. Я три года жил в пустоте. Больше не хочу.

Я смотрела на него и видела: он говорит серьёзно. Он действительно готов всё оставить ради нас.

— Мы подумаем, — сказала я. — Не нужно торопиться. Давай сначала привыкнем друг к другу заново. Поживём в таком режиме — ты приезжаешь к нам на несколько дней, мы приезжаем к тебе. А потом решим.

— Хорошо, — согласился он. — Как скажешь. Я подожду.

— Ты научился ждать, — заметила я.

— Я научился. Ради тебя — чему угодно.

Я улыбнулась. За окном светило солнце, разгоняя остатки утреннего тумана. Где-то в комнате Вера напевала песенку, которую придумала сама. На плите тихо булькал чайник. А на моём пальце блестело кольцо — как обещание новой жизни.

Я больше не боялась. Я была дома.

Глава 23. Дмитрий

Она сказала: «Я его люблю». И мир перевернулся.

Я держал её и Веру в объятиях, чувствовал тепло их тел, слышал их дыхание — и не мог поверить, что это происходит со мной. Три года я жил в аду, который сам же и создал, а теперь стоял на пороге рая. И боялся сделать лишний шаг, чтобы не рухнуть обратно.

День прошёл идеально. Мы позавтракали, отвезли Веру в садик, потом вернулись в её квартиру. Кира показала мне свою мастерскую — уголок в спальне, где она рисовала эскизы для бутика. Я стоял у неё за спиной, смотрел на наброски — платья, блузки, какие-то сложные выкройки, — и вдыхал запах её волос. Она пахла ванилью и чем-то неуловимо своим, родным, что я помнил сквозь все три года.

— Ты талантлива, — сказал я.

— Ты всегда это говорил.

— Потому что это правда.

Она обернулась и оказалась в нескольких сантиметрах от меня. Её глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — смотрели на меня снизу вверх. Губы приоткрылись. Я видел биение жилки на её шее, видел, как поднимается и опускается грудь под тонкой тканью платья. Её дыхание сбилось. Моё — тоже.

Я мог бы поцеловать её. Мог бы прижать к столу, задрать платье, сделать всё, о чём мечтал три года. Она бы не сопротивлялась — я видел это по её глазам, по тому, как она чуть подалась вперёд, по тому, как её пальцы сжали край стола.

Но я помнил её слова: «Без старых игр. Без давления».

Я отступил. Заставил себя отступить, хотя каждый мускул в теле кричал: возьми её. Она твоя. Она сказала, что любит. Она надела кольцо. Какого чёрта ты ждёшь?

— Я пойду проверю почту, — сказал я хрипло и вышел из комнаты.

В ванной я включил холодную воду и плеснул в лицо. Посмотрел в зеркало. Из отражения на меня смотрел голодный, изголодавшийся зверь. Глаза горят, желваки играют, дыхание тяжёлое. Я так сильно хотел её, что это причиняло физическую боль.

Три года. Три года у меня не было женщины, которая отзывалась бы на мои прикосновения так, как Кира. Попытки были — Рикка, случайные связи до неё, — но все они были просто снятием напряжения. Без души, без страсти, без той тонкой грани между болью и удовольствием, на которой мы с Кирой танцевали когда-то.

Я вспомнил, как она стонала подо мной. Как выгибалась. Как просила больше. Как её голос срывался на крик, а потом переходил в шёпот: «Ещё, пожалуйста, ещё». Как она отдавалась мне полностью, без остатка, доверяя своё тело и разум. Как после, обессиленная и потная, она лежала в моих руках и шептала: «Ты — всё, что мне нужно».

Я сжал край