раковины так, что побелели костяшки. В паху ломило от возбуждения. Я хотел её. Сейчас. Немедленно.

Но я не мог. Я обещал. Никакого давления. Она должна прийти сама.

Я выключил воду, вытер лицо полотенцем и вышел в коридор. Кира стояла у двери спальни и смотрела на меня. Её взгляд был другим — не тем, что в мастерской. Более... осознанным. Более решительным.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она.

— Что именно?

Вместо ответа она протянула мне руку и повела в спальню. Там, на кровати, лежал небольшой деревянный ящик. Я никогда не видел его раньше.

— Что это?

— Открой.

Я поднял крышку и замер.

Внутри лежали вещи. Наши вещи. Чёрный шёлковый платок, которым я когда-то завязывал ей глаза. Кожаный браслет, который она носила на запястье — знак моей власти. Маленькая плеть из мягкой замши — она почти не оставляла следов, но Кира всегда дрожала, когда я проводил ею по её спине. И ещё — мой старый ремень. Тот самый, который я однажды использовал вместо наручников.

— Ты сохранила это, — сказал я, и голос прозвучал глухо.

— Да.

— Три года?

— Я не могла их выбросить. Пыталась. Но не смогла.

Я поднял на неё глаза. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, но я видел — она не защищается. Она ждёт. Её грудь вздымается чаще, чем обычно. Её губы приоткрыты, дыхание сбито. Она возбуждена не меньше меня.

— Зачем ты показала мне это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что я помню, — сказала она тихо. — Я помню всё. Я скучала по этому. По тебе. По нам. Но я боюсь.

— Чего?

— Что ты снова сделаешь мне больно. Не так, — она кивнула на плеть. — Этой боли я не боюсь. Я боюсь другой боли. Той, что ты причинил мне словами.

Я закрыл ящик и подошёл к ней. Взял её за плечи, заставил посмотреть мне в глаза.

— Я никогда не причиню тебе боль словами снова. Никогда. Клянусь. Но если ты хочешь меня — того меня, что был раньше, — я здесь. Я никуда не ушёл. Я всё ещё хочу тебя так же. Сильнее. Но я не сделаю ни шага, пока ты сама не скажешь «да».

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел борьбу. Страх боролся с желанием. Прошлое боролось с настоящим. А потом она медленно, очень медленно, взяла из ящика шёлковый платок и протянула мне.

— Не сегодня, — сказала она. — Сегодня я ещё не готова. Но... я хочу, чтобы ты знал: эта дверь тоже не закрыта. Я просто... мне нужно время. Чтобы снова довериться тебе полностью.

Я взял платок из её рук. Поднёс к лицу, вдохнул запах — едва уловимый, но знакомый. Запах наших прошлых ночей.

— У нас всё время мира, — сказал я. — Я подожду столько, сколько нужно.

Она кивнула. Потянулась вверх и поцеловала меня. Не в щёку — в губы. Мягко, осторожно, но в этом поцелуе было обещание. Обещание, что рано или поздно она скажет «да».

Я ответил на поцелуй, но не углублял его. Просто позволил себе почувствовать её губы — тёплые, мягкие, родные. А когда она отстранилась, в её глазах больше не было страха. Только предвкушение.

— Пойдём за Верой, — сказала она.

— Пойдём.

Мы вышли из спальни. Я взял с собой платок — положил в карман, ближе к сердцу. Я знал, что этот разговор ещё не окончен. Что этот ящик — не точка, а многоточие. Что рано или поздно она вернётся ко мне полностью — телом, душой и той тёмной, влажной, жаркой частью себя, которую когда-то доверяла только мне.

А я буду ждать. Терпеливо. Как хищник, который знает: добыча сама идёт в его руки.

Глава 24. Кира

Я проснулась рано. За окном моросил мелкий питерский дождь, барабанил по карнизу, стекал по стеклу мутными дорожками. В комнате было серо и тихо. Вера ещё спала, раскинувшись поперёк кровати и сжимая в руке неизменного плюшевого медведя. Я осторожно выбралась из-под одеяла, накинула халат и вышла в коридор.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Я заглянула.

Дмитрий спал на диване — том самом, слишком коротком для его роста, — и снова с одеялом, сползшим на пол. Одна рука свесилась, пальцы почти касались ковра. Лицо было спокойным, расслабленным, и в утреннем полумраке он казался моложе. Не хищник. Не владелец строительной компании. Просто уставший мужчина, который провёл ночь на неудобном диване, потому что я его там оставила.

Я вошла, подняла одеяло, укрыла его. Он не проснулся — только вздохнул глубже и повернулся на бок. Я постояла над ним минуту, глядя на его ресницы, на лёгкую щетину, на губы, которые вчера целовали меня — осторожно, но с обещанием.

Вчера.

Я показала ему ящик. Достала из тёмного угла шкафа ту часть нашей жизни, которую прятала три года. Чёрный шёлковый платок. Кожаный браслет. Замшевую плеть, от одного прикосновения которой у меня когда-то подкашивались ноги. Его старый ремень.

Я сама протянула ему платок. Сама сказала: «Эта дверь не закрыта». И когда он поцеловал меня — впервые за три года по-настоящему, в губы, — я едва не попросила его остаться в моей спальне. Едва не забыла все свои страхи. Едва не отдалась ему прямо там, на кровати, среди разбросанных игрушек Веры и моих эскизов.

Но я сдержалась. И он сдержался. И это было правильно.

Я вышла из гостиной и пошла на кухню варить кофе. Руки делали привычную работу, но мысли были далеко.

Три года. Три года я убеждала себя, что та часть меня умерла. Что Кира, которая любила, когда ей завязывают глаза, которая дрожала от одного прикосновения плети, которая отдавалась полностью и без остатка, — что она исчезла вместе с нашим браком. Что она осталась там, в прошлом, где Дмитрий был моим хозяином, а я — его хорошей девочкой.