нажимом, круговыми движениями. Её бёдра начали двигаться в такт моим пальцам, дыхание стало рваным и громким.

— Ты такая мокрая, — сказал я. — Ты всегда такая для меня. Три года прошло, а ты всё ещё моя.

— Твоя, — выдохнула она. — Всегда была твоей.

Я усилил нажим. Ввёл один палец внутрь — она сжалась вокруг него, горячая и тесная. Потом второй. Двигался медленно, растягивая, подготавливая. Она стонала, не сдерживаясь, её тело извивалось на простыне, пальцы сжимали мои плечи.

— Я хочу тебя внутри, — сказала она. — Сейчас.

Я снял боксёры и пристроился между её разведённых бёдер. Головка коснулась входа — влажного, горячего, ждущего. Кира затаила дыхание.

— Смотри на меня, — сказал я, хотя она не могла видеть. — Я хочу, чтобы ты знала — это я. Это мы. Навсегда.

И вошёл.

Она вскрикнула. Я замер, давая ей привыкнуть, но она обхватила мои бёдра ногами и притянула глубже. Я начал двигаться — медленно, размеренно, чувствуя, как её тело принимает меня, как сжимается вокруг, как дрожит в такт каждому толчку.

— Ещё, — шептала она. — Глубже. Сильнее.

Я ускорился. Кровать заскрипела. Её стоны стали громче, перешли во вскрики. Я наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, заглушая её голос своим ртом. Её ногти впивались в мою спину, оставляя красные полосы, но я почти не чувствовал боли. Только её. Только нас.

— Я близко, — прошептала она. — Дима, я...

— Давай, — рыкнул я. — Я хочу это видеть. Я хочу это слышать.

И она разлетелась. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг меня, и она закричала — громко, не сдерживаясь, выкрикивая моё имя вперемешку с бессвязными мольбами. Я продолжал двигаться, продлевая её оргазм, а потом, через несколько толчков, рухнул следом — с хриплым стоном, изливаясь в неё и чувствуя, как мир рассыпается на осколки.

Мы лежали, переплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Я снял с её глаз платок и бросил на пол. Она моргнула, привыкая к свету, и посмотрела на меня. В её глазах были слёзы.

— Ты плачешь? — испугался я.

— Это хорошие слёзы, — сказала она и улыбнулась — той самой улыбкой, которую я мечтал увидеть три года. — Я люблю тебя, Дмитрий.

— Я люблю тебя, Кира. Всегда любил. Всегда буду.

Я притянул её к себе, укрыл одеялом и гладил по волосам, пока она не уснула — доверчивая, тёплая, моя. А я лежал без сна и смотрел в потолок, думая о том, что эта ночь — только начало.

И что я никогда — никогда — больше не позволю себе её потерять.

Глава 27. Кира

Я проснулась первой. За окном едва брезжил рассвет — серый, мягкий, питерский. Дождь закончился, и в комнате было тихо, только слышно, как где-то далеко шумит просыпающийся город.

Он лежал рядом.

Его рука всё ещё обнимала меня за талию, тяжёлая и тёплая. Голова уткнулась в моё плечо, дыхание было ровным и глубоким — он спал крепко, без снов, без напряжения. Я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его и не разрушить этот момент.

В голове всплывали обрывки вчерашней ночи. Его губы на моей шее. Его пальцы внутри меня. Шёлковый платок, который он завязал мне на глаза, и темнота, в которой не было ничего, кроме его голоса и моих ощущений. Как он сказал: «Ты всё ещё моя». И как я ответила: «Всегда была твоей».

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Тело всё ещё помнило каждое прикосновение. Внизу живота тянуло приятной, сытой истомой. Я чувствовала себя... целой. Собранной из кусочков, которые три года лежали разбитыми.

Он пошевелился. Его веки дрогнули, и через секунду он открыл глаза — тёмные, глубокие, сонные. Увидел меня — и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Только теперь в ней не было хищной усмешки. Была нежность. Была благодарность. Было: «Ты здесь, со мной».

— Доброе утро, — сказал он хриплым со сна голосом.

— Доброе.

Он приподнялся на локте и поцеловал меня — мягко, едва касаясь. Я ответила на поцелуй, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Утренняя щетина царапала мне подбородок, но это было приятно.

— Который час? — спросил он, не отрываясь от моих губ.

— Рано. Вера ещё у Лены. Мы никуда не спешим.

— Это хорошо, — он перекатился на спину и потянул меня за собой. Я легла ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — сильно, ровно, успокаивающе. Его рука гладила мою спину, вырисовывая невидимые узоры.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что я боялась этого. Боялась, что если мы снова будем вместе, всё повторится. Что ты снова сделаешь мне больно.

— И что теперь?

— Теперь я боюсь меньше.

Он поцеловал меня в макушку. Я чувствовала, как он улыбается.

Мы лежали так долго. Солнце поднималось выше, заливало спальню мягким утренним светом. Где-то за стеной соседи включили радио, на улице просигналила машина, а мы всё лежали и не двигались. Я слушала его сердце, его дыхание, и впервые за долгое время чувствовала покой.

Потом мой желудок заурчал, и мы рассмеялись.

— Завтрак, — сказал он, поднимаясь. — Я приготовлю.

— Ты? Приготовишь? — я приподняла бровь. За три года многое изменилось, но Дмитрий на кухне — это было что-то новое.

— Я научился, — он усмехнулся. — Когда живёшь один, приходится.

Он натянул боксёры и вышел в кухню. Я смотрела ему вслед — на широкую спину, на татуировку, выступающую из-под лопатки, на уверенную походку — и думала: этот мужчина когда-то разрушил меня. А теперь он готовит мне завтрак. Жизнь — странная штука.

Я накинула халат и пошла в душ. Горячая вода смывала остатки сна, остатки страха, остатки сомнений. Я стояла под струями и улыбалась — глупо, счастливо, без причины.

Когда я вышла, на кухне пахло омлетом и кофе. Дмитрий стоял у плиты в одних боксёрах и ловко орудовал лопаткой. На столе уже