ты хотя бы попробуй услышать, что он скажет. Три года — большой срок. Может, он изменился.

— Может, — согласилась я. — А может, и нет. Завтра узнаем.

Я поднялась к себе, легла рядом с Верой и долго смотрела в потолок. Соседняя подушка пахла дочерью — молоком, детским шампунем и чем-то неуловимо родным. Она спала, раскинув руки, и даже во сне хмурила брови — совсем как он.

Завтра я приведу её в парк. И, возможно, это изменит всё.

А возможно — ничего. Я больше не загадывала. Загадывать — слишком больно, когда реальность бьёт под дых.

Утро покажет.

Глава 6. Дмитрий

Лена позвонила поздно вечером. Я уже был дома, стоял у окна с бокалом виски и смотрел на огни города. Рикка ушла в спальню, не сказав ни слова. Кажется, она начинала понимать то, что я сам ещё боялся сформулировать вслух: нас больше нет. Если мы вообще когда-то были.

— Она согласилась, — сказала Лена без приветствия. — Завтра. Полдень. Парк на набережной. Они гуляют там с Верой каждый день, когда приезжают.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не благодари раньше времени, — перебила Лена. — Это не приглашение на свидание, Дима. Это тест. Она хочет посмотреть, как ты будешь общаться с дочерью. Если всё пройдёт нормально, потом будет разговор без Веры. Если нет — пеняй на себя.

— Я понял.

— И ещё, — Лена помолчала, — не дави на неё. Она только-только перестала бояться твоего имени. Три года, Дима. Три года она приходила в себя после всего, что ты ей сказал. Имей это в виду.

Я сжал телефон так, что побелели костяшки.

— Я помню, что я ей сказал. Я каждую ночь это помню.

— Хорошо. Тогда до завтра.

Лена отключилась. Я поставил бокал на подоконник и допил остатки виски одним глотком. Завтра. Полдень. Парк. Я увижу Веру снова. Я смогу с ней заговорить. Не как случайный «дядя», который лечит плюшевых медведей, а как отец. Как тот, кем я должен был быть с самого начала.

Если Кира позволит.

Я прошёл в спальню. Рикка сидела на кровати, скрестив руки на груди. Её чемодан стоял рядом — уже собранный. Видимо, она приняла решение раньше, чем я успел что-то сказать.

— Я уезжаю, — заявила она. — Ты весь вечер смотрел на неё так, будто я пустое место. Я так не хочу.

— Рикка, я...

— Не надо, — она вскинула ладонь. — Мне не нужны оправдания. Я видела твоё лицо, когда ты сидел перед той девочкой. Ты так на меня никогда не смотрел. Ни разу за полгода.

Я молчал. Потому что она была права.

— Я не виню тебя, — продолжила она, и голос её смягчился. — Ты не обещал мне ничего. Я сама надеялась, что смогу стать для тебя важной. Но это место занято, да?

— Да, — сказал я тихо. — Прости.

— Не извиняйся. Просто отпусти. И не звони больше.

Она взяла чемодан и вышла, не оборачиваясь. Я слышал, как хлопнула входная дверь. В доме стало тихо. Пусто. Так пусто, как бывает только после ухода человека, который пытался тебя любить, но так и не смог достучаться.

Я сел на край кровати и закрыл лицо руками. Перед глазами стояла Вера. Её кудряшки, её требовательный голосок, её ладошка, протянувшая мне медведя. И Кира. Её лёд. Её спина. Её уход.

Завтра всё может измениться. А может — стать ещё хуже.

Утро я встретил без сна. Принял душ, оделся тщательнее обычного, будто собирался на важную сделку. Не знал, что надеть на встречу с собственной дочерью, — никто не учил меня этому. Выбрал джинсы и свитер, без пиджака, без галстука. Никакой брони. Никакого статуса. Просто мужчина, который хочет увидеть своего ребёнка.

Я приехал в парк за полчаса до назначенного времени. Купил кофе в уличном ларьке и сел на скамейку, с которой хорошо просматривалась детская площадка. Пальцы замерзали, хотя весеннее солнце уже пригревало. Я не чувствовал холода.

Они появились ровно в полдень. Кира толкала коляску, Вера семенила рядом, держась за мамину руку. На дочери была ярко-жёлтая курточка, которая делала её похожей на маленькое солнце. Она что-то оживлённо рассказывала, размахивая свободной рукой, и смеялась.

Я поднялся со скамейки. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно за километр.

Кира заметила меня первой. Остановилась. Наклонилась к Вере, что-то тихо сказала. Девочка подняла голову, увидела меня — и её лицо озарилось улыбкой. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось вчера.

— Дядя! — закричала она и побежала ко мне. — Ты пришёл лечить Мишутку? Он всё ещё болеет!

Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Пришёл. Но сначала хотел с тобой погулять. Можно?

Вера остановилась в двух шагах и оглянулась на мать. Кира стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на нас. Её лицо было непроницаемым, но я знал этот взгляд — она оценивала каждый мой жест, каждое слово.

Кира медленно кивнула.

— Можно, — разрешила она. — Только недолго.

Вера радостно схватила меня за руку и потащила к качелям. Её ладошка была тёплой, маленькой, доверчивой. Я сжал её осторожно, боясь повредить.

— А ты умеешь качать? — спросила она.

— Умею, — сказал я. — Садись.

Я качал её на качелях и слушал, как она рассказывает про свой детский сад в Питере, про подружку Машу, про то, что мама обещала купить ей самокат. Она говорила без остановки, будто мы были знакомы всю жизнь. Будто не было этих трёх лет, когда я не существовал для неё. Будто я не был «дядей», которого она видела впервые.

Кира стояла в стороне и не вмешивалась. Только смотрела. Я чувствовал её взгляд спиной — тяжёлый, изучающий, недоверчивый. Она ждала, что я сорвусь. Что скажу что-то не то. Что исчезну.

Я не сорвусь. Не в этот раз.

Когда Вера устала от качелей и побежала к