засмеялась. Тем самым смехом, который я так любила — заливистым, искренним, без тени сомнения в том, что мир принадлежит ей.

— Ещё! — потребовала она. — Теперь лапу лечи. Он упал. — Куда упал? — С дивана. — Серьёзное падение, — кивнул Дмитрий и осторожно, двумя пальцами, пожал медвежью лапу.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри рушится то, что я строила три года. Не от любви к нему. Нет. От ужаса. От страха. Потому что если он сейчас войдёт в жизнь Веры — вот так, с этим своим голосом и этими своими руками — она привяжется к нему. А он может исчезнуть. Так же, как три года назад. Так же, как исчезал всегда. Он умеет уходить, Дмитрий. Это единственное, что у него получается безупречно.

Я не имела права лишать дочь отца. Я не имела права позволить ему снова её бросить. Что выбрать?

Вера подняла голову, заметила меня и радостно замахала рукой: — Мам! Смотри! Дядя лечит Мишутку!

Дмитрий повернулся. Наши взгляды встретились — мои расширенные, испуганные, его — тяжёлые, тёмные, нечитаемые.

— Дядя, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Дядя.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, вжимаясь спиной в косяк, и думала о том, что у этого вечера, который должен был быть просто вечером, только что появились последствия.

Такие, из которых не выйдешь невредимой.

Глава 4. Дмитрий

— Дядя, — повторил я, и это слово резануло по горлу.

Я сидел на корточках посреди разбросанных игрушек, сжимая в руке плюшевого медведя, и смотрел на Киру, застывшую в дверях. На мою бывшую жену, которая видела меня сейчас не таким, каким я привык себя показывать — не хищником, не владельцем строительной компании, не мужиком, способным раздавить любого, кто встанет на пути. Она видела меня на полу, перед трёхлетней девочкой, с воображаемой чашкой чая в руке.

Беспомощным. Растерянным. Жалким.

Я медленно поднялся на ноги, всё ещё сжимая медведя. Вера тут же задёргала меня за штанину:

— Ты куда? А лапу?

— Сейчас, — сказал я ей. — Подожди минутку.

Кира не двигалась. Стояла в проёме, прямая, как натянутая струна, и смотрела на меня своим фирменным взглядом — тем самым, который когда-то сводил меня с ума, а теперь превращал в лёд. Ни испуга, ни злости. Только холод. Только контроль.

— Вера, иди к Гоше, — сказала она ровным голосом, не глядя на дочь. — Он там без тебя скучает.

— Но мы лечим! — возмутилась Вера, уперев руки в бока точь-в-точь как Кира в редкие моменты гнева. Я чуть не усмехнулся. Моя дочь. Вся в мать. Характер уже виден невооружённым глазом.

— Иди, — повторила Кира тем же тоном, не терпящим возражений. — Мишутка подождёт.

Вера надулась, но спорить не стала. Взглянула на меня, потом на медведя, потом на мать — и, видимо, решила, что сейчас лучше отступить. Подхватила Гошу, который возился в углу с машинками, и утащила его в другой конец коридора. Её шаги стихли за поворотом.

Мы остались вдвоём.

Кира вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Не до конца — оставила щель. Наверное, чтобы слышать Веру. А может, чтобы не оставаться со мной в совсем уж замкнутом пространстве. Я её понимал.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросила она тихо. Без агрессии. Без эмоций. Просто вопрос. Так спрашивают у постороннего человека, который оказался не в том месте.

— Услышал детей, — ответил я. — Зашёл посмотреть.

— Ты зашёл посмотреть на свою дочь? Впервые за три года?

Это было не обвинение. Констатация факта. И от этого становилось только больнее. Я бы выдержал крик. Выдержал бы истерику, упрёки, слёзы. Но этот спокойный, ровный голос — он бил сильнее любого удара.

— Кира...

— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Ничего не говори. Ты увидел. Она тебя увидела. Этого достаточно. Вечер закончится, ты уедешь в свою жизнь, я уеду в свою, и всё останется как есть.

— А если я не хочу, чтобы всё оставалось как есть?

Она впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. Не сквозь, не мимо — прямо. И то, что я там увидел, мне не понравилось. Там была пустота. Такая глубокая, что страшно становилось.

— Ты три года этого хотел, — сказала она. — Три года тебя всё устраивало. Что изменилось?

Я не знал, что ответить. Потому что она была права. Три года я жил так, будто у меня нет ни жены, ни дочери. Убеждал себя, что это не моё. Что я не достоин. Что после всего, что я сказал и сделал, лучше держаться подальше. Я подписал бумаги о разводе и сказал себе: всё кончено. И ни разу — ни разу, чёрт возьми, — не попытался их найти.

— Я не знаю, что изменилось, — признался я хрипло. — Но я не могу просто уйти. Не сейчас.

Кира покачала головой. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ей с трудом.

— Можешь, — сказала она. — Ты это отлично умеешь.

Она повернулась и вышла из комнаты, оставив меня стоять с дурацким плюшевым медведем в руке.

Я смотрел на закрытую дверь и впервые за долгое время не знал, что делать дальше.

В кармане завибрировал телефон. Рикка. Спрашивала, где я и не пора ли ехать домой. Я набрал короткое «Скоро» и убрал телефон обратно.

Домой. У меня не было дома. Был особняк, который я купил после развода, пытаясь заполнить пустоту квадратными метрами. Была девушка, которая хотела стать там хозяйкой, но я не давал ей ключей. Была компания, которая приносила деньги, но не приносила покоя.

А дом — дом остался здесь. В этой комнате, пропахшей детством, пластиковыми игрушками и чем-то родным, что я потерял по собственной глупости.

Я положил медведя на полку — аккуратно, чтобы не уронить — и вышел в коридор.

Нужно было возвращаться к гостям. Нужно было натянуть на лицо привычную маску уверенного в себе мужика, которому всё