можно три года убеждать себя, что тебе всё равно, а потом увидеть её — и рухнуть в одну секунду? Как можно построить бизнес, нарастить мышцы, завести другую женщину — и остаться там, в прошлом, где она всё ещё моя?

— Она развелась со мной, Кость, — сказал я наконец. — Я сам всё разрушил, сам и подписал. Какие теперь могут быть войны? Война закончилась. Я проиграл.

Костя помолчал, потом хлопнул меня по плечу: — Тогда не воюй. Просто… будь человеком. Хотя бы ради девочки.

Ради девочки. Ради Веры. Я допил виски одним глотком и поставил бокал на подоконник. Ноги сами понесли меня туда, откуда слышался детский смех.

Дверь в игровую была приоткрыта. Я заглянул — и замер.

На ковре, среди разбросанных игрушек, сидела маленькая девочка в светлом платье, с тёмными кудряшками и белым бантом. Она сжимала в руках плюшевого медведя и что-то сосредоточенно ему рассказывала. Гоша сидел рядом и собирал машинки.

Вера. Моя дочь.

Она подняла голову — будто почувствовала мой взгляд — и посмотрела прямо на меня. Серьёзно. Изучающе. Глаза в глаза.

И в этот момент я понял: назад дороги нет. Что бы ни было между мной и Кирой, какие бы слова ни были сказаны, какие бы бумаги ни подписаны, — это мой ребёнок. Моя кровь. И я не имею права больше делать вид, что меня это не касается.

— Привет, — сказал я, опускаясь на корточки.

Вера нахмурилась. Потом, видимо что-то для себя решив, протянула мне медведя. — Он заболел, — заявила она деловым тоном. — Будешь лечить?

И я взял медведя. Потому что отказать ей было невозможно.

Глава 3. Кира

Я ушла вглубь дома, подальше от него. От Дмитрия. От этого взгляда, которым он просверлил меня насквозь, пока я стояла в коридоре и делала вид, что мне всё равно.

Мне было не всё равно. Но он не должен был об этом узнать. Никогда.

В гостиной было шумно. Лена хлопотала вокруг стола, Костя разливал напитки, гости смеялись и говорили о чём-то своём, обычном, взрослом. Меня не трогали. Наверное, Лена предупредила всех заранее: «Кира будет, и Дима будет, и не дай бог кто-то что-то ляпнет». Я была благодарна ей за это молчаливое ограждение, хотя и не просила.

Я взяла бокал с водой, подошла к окну, сделала вид, что смотрю на улицу. Пальцы сжимали стекло слишком сильно — так, что костяшки побелели. Я заставила себя расслабиться. Вдох. Выдох. Ты в порядке. Ты же в порядке, Кира?

Где-то в дальнем конце дома смеялась Вера. Я прислушалась и различила голос Гоши — он что-то азартно объяснял про машинки. Хорошо. Пусть играют. Пусть дети не чувствуют того напряжения, которое взрослые притащили в этот дом вместе с морозным воздухом и застарелыми обидами.

Я искала глазами Рикку. Нашла. Она сидела на диване, забросив ногу на ногу, и что-то оживлённо обсуждала с одной из подруг Лены — про моду, кажется, или про последние новости. Она явно старалась держаться уверенно, но я видела, как она нет-нет да и оглядывается на дверь, через которую исчез Дмитрий. Ищет его глазами. Боится, что он ушёл ко мне? Бедная девочка. Зря боится. Я — последний человек на земле, к которому он придёт.

Хотя когда-то был первым.

Я отогнала эту мысль, как назойливую муху. Не сейчас. Не сегодня. Я три года тренировалась не думать о прошлом, и у меня почти получалось.

Почти.

Прошло минут пятнадцать. Я машинально поддерживала разговор с кем-то из гостей — кажется, с коллегой Кости, милым мужчиной в очках, который не представлял для меня никакой угрозы и никакого интереса. Я кивала, улыбалась краешками губ, вставляла короткие реплики. Моё тело было здесь, в гостиной. Мои мысли — там, в коридоре, где я оставила Дмитрия с его замороженным взглядом и чужой женщиной на руке.

А потом я поняла, что не слышу Веру.

Это случилось мгновенно. Только что она смеялась где-то в дальней комнате — и вдруг тишина. Я поставила бокал на подоконник и, извинившись перед очкариком, вышла в коридор. Сердце стучало ровно, но внутри уже включился материнский радар — тот самый, который засекает опасность раньше, чем мозг успевает её осознать.

Я шла по коридору к игровой комнате, из которой минуту назад доносился смех. Дверь была приоткрыта. Я остановилась на пороге, ещё не замеченная, ещё не увиденная.

И замерла.

На ковре, среди разбросанных игрушек и разноцветных кубиков, на корточках сидел Дмитрий. Мой бывший муж. Тот самый человек, который три года назад сказал, что жалеет, что я не сделала аборт. Тот самый, который ни разу не позвонил, не написал, не спросил, как растёт его дочь. Тот самый, который сегодня приехал с другой женщиной и смотрел на меня сканирующим, оценивающим взглядом, будто прикидывал, стою ли я ещё хоть каких-то усилий.

Этот человек сидел сейчас на корточках перед моей дочерью и держал в руках её плюшевого медведя.

— Он заболел, — заявила Вера деловым тоном, который я слишком хорошо знала. Этот тон появлялся у неё, когда она решала, что именно здесь и сейчас — центр вселенной, и все обязаны в этом центре вращаться. — Будешь лечить?

Дмитрий посмотрел на медведя. Потом на Веру. Я видела его лицо в профиль и не могла разобрать выражения, но что-то в нём дрогнуло.

— Буду, — сказал он. — А что с ним? — Горло болит, — Вера нахмурилась, копируя меня в те моменты, когда я всерьёз обеспокоена её здоровьем. — Надо чай с мёдом. — Чай с мёдом, — повторил Дмитрий. — Понял. Сейчас организуем.

И он, здоровенный мужик с каменной челюстью и стальными плечами, сделал вид, что поит плюшевого медведя из воображаемой чашки.

У меня перехватило дыхание.

Я стояла в коридоре, вжимаясь плечом в дверной косяк, и боялась шевельнуться. Боялась, что они заметят меня. Боялась, что разрушу этот момент. Момент, которого не должно было быть. Которого я не планировала, не ждала и, честно говоря, не хотела.

Вера