— Спасибо, — сказал я тихо.

— За что?

— За то, что позволила. За то, что не вычеркнула меня совсем.

Кира посмотрела на меня долгим взглядом. Таким долгим, что я успел пересчитать все свои грехи в голове.

— Ты не заслужил, — сказала она наконец. — Но она заслужила иметь отца. Это не ради тебя, Дима. Это ради неё.

Я кивнул.

— Я знаю. Я докажу. Не словами — делами. Я не исчезну больше.

— Посмотрим, — ответила Кира. — А теперь иди к ней. Она ждёт.

И я пошёл. Потому что она ждала. Моя дочь. Моя кровь.

Глава 7. Кира

Я смотрела, как он качает её на качелях.

Вера хохотала, запрокидывая голову назад, её кудряшки развевались на ветру, а маленькие пальчики крепко вцепились в верёвки. Дмитрий стоял сзади и осторожно, почти неуверенно толкал качели, будто боялся, что одно неверное движение разрушит это хрупкое мгновение.

Чужой человек. Бывший муж. Отец моей дочери. Три года я убеждала себя, что он — пустое место. Что он — ошибка, за которую я заплатила слишком дорого. И вот теперь он здесь, в парке, смотрит на Веру так, словно она — единственное, что держит его на этой земле.

Я стояла в стороне, скрестив руки на груди, и внутри меня боролись два чувства. Страх и надежда. Страх — что он исчезнет снова, как только поймёт, что отцовство — это не только качели и плюшевые медведи. Надежда — глупая, слабая, запретная — что Вера узнает, каково это, когда отец рядом.

— Мам, смотри, как я высоко! — закричала Вера.

— Вижу, солнышко. Держись крепче.

Я перевела взгляд на Дмитрия. Он улыбался — впервые за всё время, что я его видела после возвращения. Уголки губ дрогнули, на щеках появились морщинки, которых я не помнила. Он стал старше. Жёстче. Но улыбка — она была прежней. Той самой, от которой у меня когда-то подкашивались колени.

Я заставила себя отвести взгляд.

— Ещё! — потребовала Вера. — Ещё выше!

— Выше нельзя, — сказал Дмитрий, — мама будет волноваться.

Вера надулась, но спорить не стала. Она вообще сегодня была на удивление послушной — видимо, присутствие нового человека в её жизни вызывало любопытство, а не капризы.

Через час, когда Вера устала и начала тереть глаза, я решила, что хватит. Пора заканчивать этот тест. Я подошла ближе, взялась за ручку коляски.

— Нам пора, — объявила я ровным голосом.

Вера тут же заныла — классическое «ну ещё пять минуточек», — но я была неумолима. Дмитрий опустился перед ней на корточки, заглянул в глаза.

— Я приду завтра, если мама разрешит. Хорошо?

— Приходи! — она обняла его за шею, быстро, по-детски неловко, и тут же отстранилась. — И Мишутку бери. Он всё ещё болеет.

— Обязательно, — пообещал он.

Я видела, как у него дрогнул кадык, когда дочь его обняла. Он сглотнул, но сдержался. Не расплакался, не полез с долгими прощаниями. Просто встал, кивнул мне и отошёл на шаг назад.

— Я позвоню, — сказал он тихо.

— У меня тот же номер, — ответила я. — Если хочешь поговорить — говори сейчас. Без Веры.

Мы отошли к скамейке, пока Вера копалась в песочнице с лопаткой. Я села, он остался стоять. Солнце било ему в спину, и его лицо было в тени, но я всё равно видела каждую чёрточку — слишком хорошо помнила.

— Слушаю, — сказала я.

— Я не знаю, с чего начать, — признался он. — Три года — это много. Я много думал. О том, что сказал тебе тогда. О том, что потерял.

— И что ты понял?

— Что я идиот. Что я испугался. Что вместо того, чтобы бороться за вас, я сбежал.

Я усмехнулась. Горько, криво, без тени веселья.

— Ты не просто сбежал, Дима. Ты сказал мне, что жалеешь, что я не сделала аборт. Ты хоть представляешь, каково это — носить под сердцем ребёнка и слышать такие слова от мужчины, которого любишь?

Он вздрогнул, как от пощёчины. Я видела — он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить. Но вместо этого он просто кивнул.

— Представляю. Каждую ночь представляю, Кира. Я знаю, что прощения мне нет. Но я хочу попробовать. Не вернуть нас — я не настолько самонадеян. Но хотя бы не быть чужим для собственной дочери. Если ты позволишь.

Я долго молчала. Птицы орали над головой, дети визжали на площадке, а я сидела и думала, что ответить человеку, который однажды разбил мне сердце, а теперь просит разрешения вернуться хотя бы на порог.

— Я позволю, — сказала наконец я. — Но на моих условиях. Ты будешь видеть Веру, когда я скажу. Так часто, как я разрешу. Никаких внезапных визитов, никаких попыток настроить дочь против меня, никаких обещаний, которые ты не сможешь выполнить. Одно нарушение — и ты исчезаешь из нашей жизни навсегда. Понял?

— Понял, — сказал он без единой паузы.

— И ещё кое-что, — добавила я, поднимаясь со скамейки. — Мы не друзья, Дима. Мы не семья. Мы — двое людей, у которых есть общий ребёнок. И всё. Никаких игр больше не будет.

Он посмотрел на меня долгим, тёмным взглядом — тем самым, который когда-то обещал мне и боль, и наслаждение, и всё сразу. И тихо, почти шёпотом, ответил:

— Ты в этом уверена?

У меня перехватило дыхание. Я знала этот голос. Знала этот взгляд. Так он смотрел на меня раньше — перед тем, как взять. Перед тем, как подчинить. Перед тем, как заставить меня забыть собственное имя.

Я не ответила. Просто повернулась и пошла к Вере, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. И ненавидела себя за то, что сердце колотилось быстрее. За то, что тело помнило. За то, что три года самоконтроля треснули по швам из-за одного его взгляда.

— Мам, а дядя завтра придёт? — спросила Вера, когда я усаживала её в коляску.