по плечу. Нужно было взять Рикку под руку и уехать в свой пустой особняк.

Вместо этого я нашёл глазами Киру.

Она стояла у окна в гостиной, с бокалом воды в руке, и смотрела на улицу. Вера крутилась где-то рядом с Гошей, смеялась, не подозревая о том, что только что случилось с её родителями. Лена рассказывала какую-то историю группе гостей. Костя разливал новую порцию напитков. Всё было как обычно. Нормальный вечер, нормальные люди.

Я подошёл к Лене и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:

— Она надолго в городе?

Лена бросила на меня быстрый взгляд, полный сомнения.

— На пару дней. Может, на неделю. Ещё не решила. А что?

— Мне нужно с ней поговорить. Не здесь.

— Дима, — Лена вздохнула, как вздыхают перед сложным разговором с ребёнком, — она три года от тебя бегала. Ты думаешь, она захочет разговаривать?

— Я не знаю. Но я должен попробовать.

Лена помолчала, покусывая губу. Потом кивнула.

— Я скажу ей. Если она захочет — даст знать. Но не дави, Дима. Она только-только перестала вздрагивать при твоём имени.

Я кивнул.

Вечер заканчивался. Гости начали расходиться. Кира увела Веру в гостевую спальню, которую Лена приготовила для них наверху. Я видел, как она поднимается по лестнице — спина прямая, рука в руке дочери. Ни одного взгляда назад. Ни одного жеста, который дал бы мне надежду.

Рикка ждала меня в машине, обиженная и замолчавшая. Я сел за руль, завёл двигатель и повёз её домой — в свой особняк, который никогда не станет её домом. Я знал это уже точно.

Потому что мой дом только что поднялся по лестнице, держа за руку нашу дочь, и даже не обернулся.

Я посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся дом Кости и дал себе слово: я не уйду. Не в этот раз. Я сделаю всё, чтобы она хотя бы выслушала меня. А дальше — будь что будет.

Но уйти просто так — нет. Хватит. Я три года уходил.

Теперь я возвращаюсь.

Глава 5. Кира

Я уложила Веру в гостевой спальне. Она долго ворочалась, перевозбуждённая после праздника, и требовала рассказать, почему «тот дядя» лечил Мишутку, и придёт ли он ещё, и можно ли ему показать её кукол. Я отвечала уклончиво: «Посмотрим», «Может быть», «Спи». Внутри всё дрожало, но голос оставался ровным. За три года я научилась не показывать дочери свои эмоции.

Вера заснула. Я поцеловала её в лоб, поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь.

В коридоре было темно и тихо. Гости разъехались. Где-то внизу гремел посудой Костя, помогая Лене убирать со стола. Я спустилась по лестнице, надеясь проскользнуть на кухню незамеченной, взять воды и вернуться к себе.

Не получилось.

Лена перехватила меня у подножия лестницы.

— Кир, можно на минутку?

Я остановилась. По её лицу было видно — она что-то задумала. У Лены вообще плохо получалось скрывать свои мысли. В первую книгу их отношений с Костей можно было бы смело назвать «Лена и её красноречивое лицо».

— Если насчёт Димы, то не надо, — сказала я сразу. — Я устала, Лен.

— Он просит поговорить, — выпалила она, явно решив не ходить вокруг да около. — Не здесь. Не при всех. Просто разговор.

— О чём нам разговаривать? О разводе? Мы его уже обсудили два с половиной года назад. Подписи поставили. Вопросов нет.

— Он хочет поговорить о Вере.

— О Вере? — я чуть не рассмеялась. — Три года ему не было интересно. Что изменилось?

Лена вздохнула и опустилась на ступеньку лестницы. Выглядела она уставшей — праздник вымотал её не меньше, чем меня.

— Я не знаю, что изменилось, Кир. И не защищаю его. Ты же знаешь, я всегда была на твоей стороне. Но он спросил у меня разрешения тебе передать. Я передаю. А дальше — решай сама.

Я села рядом с ней. Мне вдруг стало тяжело стоять — ноги не держали.

— Он был там, — сказала я тихо. — В игровой. С Верой. Сидел на корточках и поил её медведя воображаемым чаем. Ты представляешь? Тот самый человек, который сказал, что жалеет, что я не сделала аборт. Сидит и лечит плюшевого медведя. С моей дочерью.

— С вашей дочерью, — поправила Лена мягко. — Она и его тоже.

Я закрыла глаза. Вот оно. Та самая правда, от которой я бегала три года. Вера — не только моя. У неё есть отец. И как бы я ни старалась вычеркнуть его из нашей жизни, он существует. Живой, настоящий, с этими своими глазами — точь-в-точь как у Веры.

— Я боюсь, Лен, — призналась я шёпотом. — Не за себя — за неё. Если он сейчас войдёт в её жизнь, она привыкнет. Полюбит. А он возьмёт и исчезнет. Как в прошлый раз. Я не переживу, если моя дочь будет плакать из-за него. Лучше пусть вообще не знает, чем так.

Лена обняла меня за плечи. Молча. Без советов, без «я же говорила». Просто сидела рядом и давала выговориться.

— Я не могу запретить ему видеться с Верой, — продолжила я. — По закону он имеет право. Но я могу контролировать, как это будет происходить. Где, когда, на каких условиях.

— Значит, ты согласишься на разговор?

— Я соглашусь на разговор, — медленно, будто пробуя слова на вкус, произнесла я. — Но не здесь. Не в этом доме, где всё пропахло нашим прошлым. Пусть приходит завтра в парк. Мы гуляем с Верой в полдень. Если хочет — пусть присоединится. Посмотрим, как он будет вести себя при ней.

— А если он захочет поговорить без Веры?

— Тогда без Веры. Но позже. Сначала я хочу увидеть, как он общается с дочерью. Это мой тест. Не пройдёт — разговора не будет.

Лена кивнула и поднялась со ступеньки.

— Я передам ему. Кир... — она замялась. — Я не говорю, что ты должна его простить. Но