— Придёт, — ответила я. — Обещал же.

— Хороший дядя, — заключила дочь и зевнула.

Хороший дядя. Если бы она знала, каким он был. Каким он мог быть за закрытыми дверьми. Каким он был со мной — до того, как всё рухнуло.

Я везла коляску по аллее и думала о том, что только что соврала самой себе. Игры закончились? Нет. Они даже не начинались заново. Но он уже сделал первый ход.

И моё тело, предатель, откликнулось на него раньше, чем разум успел вмешаться.

Глава 8. Дмитрий

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом аллеи.

Кира. Моя бывшая жена. Женщина, которая только что выставила мне ультиматум с каменным лицом, а потом — на секунду, всего на долбаную секунду — дала трещину. Я видел это. Чувствовал. Её дыхание сбилось, когда я сказал: «Ты в этом уверена?»

Она не ответила, но ответ был в том, как дрогнули её ресницы. В том, как она слишком быстро развернулась и ушла.

Я знал этот язык. Я читал её тело три года назад — и, оказалось, не разучился. Кира могла сколько угодно строить из себя ледяную королеву, но внутри у неё всё ещё горел тот самый огонь, который когда-то притянул меня к ней, как мотылька. Огонь, который я сам же попытался потушить одной-единственной фразой.

«Я жалею, что ты не сделала аборт».

Я помнил, как сказал это. Помнил её лицо в тот момент. Помнил, как она побледнела, как схватилась за живот — инстинктивно, защищая ребёнка от меня. От меня — мужа, который должен был её оберегать. С того дня я возненавидел себя. И продолжал ненавидеть все три года, пока она строила новую жизнь без меня.

Я сел на скамейку, на которой мы только что разговаривали, и достал телефон. Нужно было набрать мать. Предупредить, что я видел Веру. Что я хочу быть частью её жизни. Мать обрадуется — она все эти годы тайком присылала мне фотографии внучки, надеясь, что я одумаюсь. Одумался. Поздно, но одумался.

Телефон пискнул входящим сообщением. Лена.

«Ну что? Как всё прошло?»

Я набрал коротко: «Нормально. Она разрешила видеться. Завтра снова приду».

Лена ответила сразу: «Кира сказала — условия жёсткие. Не нарушай».

Не нарушу. Я не имел права нарушать. Один прокол — и меня вычеркнут из жизни Веры навсегда. Кира ясно дала это понять. Но, чёрт возьми, я не собирался останавливаться на достигнутом.

Потому что, помимо дочери, я хотел вернуть ещё кое-что. Вернее, кое-кого.

Я хотел её. С первой секунды, как увидел в том коридоре. Хотел так, что сводило зубы. И дело было не только в старых чувствах — хотя и они никуда не делись, сколько бы я ни убеждал себя в обратном. Дело было в том, что между нами всегда было нечто большее, чем любовь. Это была игра. Власть. Подчинение. Страсть на грани боли и удовольствия, которую мы оба помнили слишком хорошо.

Она сказала: «Никаких игр больше не будет». Она солгала. Я видел это по её глазам. Она сама хотела, чтобы игры продолжились, — но боялась. Боялась снова довериться мне. Боялась, что я опять её растопчу.

И правильно боялась. Я дал ей для этого все основания.

Но теперь всё будет иначе. Я не растопчу. Я завоюю. Не силой — силой я уже пробовал, и это разрушило нас. Медленно. Терпеливо. Шаг за шагом. Сначала Вера, потом — её мать. Я докажу, что изменился. Что я могу быть рядом, не ломая. Что я могу быть отцом. А потом... потом я верну и всё остальное.

Я поднялся со скамейки и пошёл к машине. В голове уже зрел план. Никаких внезапных визитов — она ясно сказала. Но она не запретила мне быть внимательным. Не запретила дарить подарки. Не запретила показывать Вере, что её отец не пустое место, а человек, который хочет быть частью её жизни.

В машине я набрал номер матери. Она ответила почти мгновенно, будто ждала звонка.

— Дима? Что случилось?

— Я видел её, мам. Веру. И Киру.

В трубке повисла пауза. Потом мать тихо, осторожно спросила:

— И как?

— Вера... она прекрасна. Умная, смешная, своенравная. Вся в Киру, но глаза мои.

— А Кира?

— Держит дистанцию. Разрешила видеться с дочерью на её условиях. Я согласился.

— Это хорошо, сынок. Очень хорошо. Ты не представляешь, как я рада. Твой отец тоже будет рад, когда узнает.

— Пока не говори ему. Я хочу сначала всё наладить. И ещё, мам... — я запнулся, подбирая слова. — Я не только Веру хочу вернуть. Я хочу вернуть Киру.

Мать снова замолчала. Когда она заговорила, её голос был полон осторожности:

— Ты понимаешь, что это будет непросто? После всего, что ты ей сделал?

— Понимаю. Но я попробую.

— Тогда начни с малого, — посоветовала мать. — Не дави. Не требуй. Просто будь рядом. Она должна сама захотеть вернуться.

Я усмехнулся. Мать повторила почти слово в слово то, что я уже решил для себя. Видимо, это и была та самая мудрость, которой мне не хватало три года назад.

— Я так и сделаю. Спасибо, мам.

— Береги их, Дима. Больше не наделай глупостей.

Я отключился и завёл двигатель. Вечер опускался на город, зажигались фонари. Я ехал домой — в пустой особняк, из которого ушла Рикка, — и думал о завтрашнем дне. О том, как приду в парк снова. Как увижу Веру. Как поймаю взгляд Киры.

Завтра я сделаю ещё один шаг. Подарю Вере подарок — не дорогой, чтобы не вызвать у Киры подозрений, но личный, от души. Плюшевого медведя? Нет, медведь у неё уже есть. Куклу? Может быть. Или набор цветных карандашей — мать говорила, что Вера любит рисовать.

А ещё я сделаю шаг навстречу Кире. Не физический — пока нет. Но я покажу ей, что помню всё. Что не забыл