…Жара продержалась пару дней, потом порывистый ветер сменился штилем, а температура медленно опустилась до минус пятидесяти. Чёрный и красный тринитит присыпало белым инеем. Гедимин собирал его со своей брони и копил – больше мыться было нечем. Сумерки и зелёное сияние в облаках продержались ещё пару месяцев, потом начало теплеть, усилился ветер, и тучи разошлись. Они не торопились; Гедимин видел в просвет то странное зелёное сияние на условном востоке и перламутровые отблески на «западе», то солнце – по-прежнему жёлтое, то клок звёздного неба без единого знакомого объекта. Их не прибавилось, даже когда небо целиком очистилось, - разве что Млечный Путь… да, его иногда было видно – и то ли планета встала к нему не тем боком, то ли календарь так же «взбесился», как и всё остальное.

С тех пор прошло много времени, распалось немало цезия и стронция, и синтезировалось много ирренция – он так и рос в пластах тринитита, и Гедимин, устраиваясь на ночлег, проверял, не взорвётся ли он под утро. Жизнь на планете уцелела, чего нельзя было сказать про разумных обитателей… как минимум, человеческие города, на которые натыкался сармат, были мертвы, а сарматские станции, если и укрылись под землёй, упорно отмалчивались. Чёрный «саркофаг» так и закрывал Землю. «Эпицентры» протянулись «горячими полосами» с востока на запад – и то, что их создало, возможно, «выдавило» из литосферной плиты треснувшие складки-горы… и «зарастило» другие разломы – Гедимин временами натыкался на расселины, заполненные застывшей лавой. Из некоторых растеклось на десяток километров – но сейчас они были «мертвы», и даже слабых землетрясений, обычных для Южного и Северного хребтов, там не было. «Полосы» упирались в океан – и, кажется, он не пересох… хотя уже не совмещался ни с одной из гедиминовых карт.

«Что, всё-таки, тогда случилось? Что-то спровоцировало стремительный рост ирренция, цепную реакцию… но какой взрыв мог бы привести… ко всему вот этому?» - Гедимин едва заметно кивнул на окрестности, заслонённые бураном. Обрывки данных никак не укладывались в голове. Казалось, что-то встряхнуло земную кору, разбив все плиты в мелкое крошево, и раскидало осколки по поверхности планеты, склеив их как попало… но как сам сармат мог после этого выжить?

Снова всплыло то воспоминание, которое Гедимин предпочитал называть «галлюцинацией от удара по голове» - хотя эта самая голова на такое определение отзывалась знакомым неприятным гулом, сигналом, что кто-то тут врёт, да ещё самому себе. Оно часто вылезало в полудрёме – а сармат уже отключался понемногу под вой нестихающего бурана. Спешить было некуда и незачем, замёрзнуть или задохнуться в снегу ему не грозило – и он прикрыл глаза, и очень скоро из темноты под веками проступила та самая местность – огонь и свет, что-то, быстрое до неразличимости, и нити, пронизывающие всё вокруг. Гедимин, только что в расплавленном скафандре расплющенный о гранит, поднимался на ноги… точнее, отделял себя от яркого зелёного сияния. Он даже себя толком не видел – световой «слепок» руки в перчатке скафандра рябил, распадаясь на полупрозрачные слои. «Рябило» и зрение – сармат то видел непредставимо огромные сущности, опутывающие собой галактики, то структуру слоёв, составляющих его тело… или тела? Кажется, их было пять, и они были накрепко срощены сетью нитей, и всё это непрерывно шевелилось, меняло цвет, вспыхивало, перестраивалось…

- Гедимин Кет? – голос шёл со всех сторон, пронизывая каждую клетку и пробуждая в ней жар. В сети огненных нитей вспыхнули тысячи глаз. Гедимин не успел ответить, только в голове сверкнул и погас фейерверк вопросов.

- Ты не мёртв. Мой сын верен слову, - кажется, сущность усмехнулась. – Умер твой мир. Пока он перерождается, выбери себе место. Ты жил, как ты жил, и встречал смерть так, как встречал. Я, Куэсальцин, Пламя Миров, вижу, что ты достоин, и среди богов нет возразившего…

Ещё десятки голосов пронизали тело Гедимина, как потоки ЭМИА-лучей, отзываясь то жаром, то холодом, то ужасом, то радостью и надеждой. Мысли метались в голове; сармат знал, что все эти существа слышат каждую из них, и от того становилось ещё хуже.

- Стань Солнцем перерождённого мира, - все слои нового тела задрожали, наливаясь огнём. – Стань богом всех солнц, будь их жизнью, их кровью, их жаром и их смертью.

«Что?!» - единственная ошалелая мысль вышибла из головы все остальные. Перед Гедимином вставала Метагалактика. Он видел всё – гигантские пустоты, разреженный газ, «горящий» водород в недрах каждой из звёзд каждого из сотен миллиардов галактик, видел, куда идут процессы внутри них, и чем они завершатся… и как он может остановить, ускорить или развернуть их, как если бы каждая звезда была термоядерным реактором, полностью ему подвластным. Он видел это всё, и это время показалось ему бесконечным. Будь у него глаза, он бы зажмурился. «Я? Рулить миллиардами термоядерных… я обычный ядерный реактор собрать не смог – я же тут всё угроблю!»

Сводящее с ума видение сгинуло. Гедимина трясло. «Взорвать реактор – тупость, но последствия устраняются. А если галактику?.. Если бы я хоть что-то понимал в термояде…»

- Богами не становятся насильно, - голос, пронизывающий насквозь, стал тише, но ни гнева, ни разочарования в нём не было. – Ты войдёшь в новый мир, каким вышел из старого. У тебя будет время окрепнуть. Готовься, мы ждём…

Гедимин распахнул глаза, тяжело дыша, встряхнул головой, отгоняя видения. «Крепко меня приложило по шлему!» - он криво ухмыльнулся, глядя в полумрак. Пока он спал, буран почти утих, но успело стемнеть. «Просто галлюцинация. Надо поменьше о ней думать, и она отстанет…»

46 день от зимнего солнцестояния. Западное побережье. Климат приморский. Направление движения – северо-восток.

Гедимина разбудили зелёные сполохи рассвета – он уснул лицом на восток, а снежная стена вдоль защитного поля, прикрывшего сармата от бурана, поднялась всего на полметра и от света не закрывала. Путник мигнул, покосился на бело-зеленоватое небо – похоже было, что на гладкий шарик из белого фрила кто-то навёл зелёный светодиод – и нехотя поднялся на ноги. Чуть поодаль бились о камень волны, и трещал, лопаясь, прибрежный лёд.

Сармат был готов прокладывать себе путь по колено в снегу – но вдоль обрыва над морем тянулась гладкая, вычищенная ветром и прикрытая ледяной коркой полоса. Гедимин выпустил когти, глядя во все глаза на то, что эта корка прикрывала. На белом камне желтели и чернели разлапистые пятна