мышцы, и я закрываю глаза, желая, чтобы мы были одни в ее саду, а не на шумном вокзале.

Элиза на мгновение прижимается ко мне, тихий всхлип болезненно отдается у меня в груди. Слишком быстро она приходит в себя и отталкивает меня ладонью. Ее нижняя губа дрожит, и она сжимает их, пока они не становятся белыми.

Моя сильная девочка. Не уступает ни на дюйм. Именно этого я и заслуживаю, и я не остановлюсь, даже если она заставит меня ползать на коленях.

Я наклоняюсь, пока мой рот не оказывается близко к мочке ее уха.

— Это не прощание, — говорю я, касаясь чувствительной шелковой кожи. Все ее тело дрожит, но тепло, которое сияло в ее глазах в Сильвер-Лейк-Фолс, теперь превратилось в тусклую пустоту, и я заставляю себя отойти и позвать Джеки, чтобы она не слышала.

— Ты позволила ей провести всю ночь в поезде? — рявкаю я в трубку, как только сестра отвечает.

— Я бы оценила меньше крика и больше контекста, — ее тон говорит мне, что она слушает только вполуха.

— Моя будущая жена провела больше семи часов в поезде, ночью, чтобы помочь тебе выбрать гребаный ковер, — цежу я сквозь зубы.

На том конце полная тишина. Мое тяжелое дыхание — единственный звук, проходящий между нами.

— Я слишком шокирована, чтобы вникать в первую часть твоего заявления, — неуверенно говорит Джеки, и я понимаю, что вылетело у меня изо рта. Как ни странно, я не жалею об этом. Она глубоко вдыхает и стонет. — Она ничего не сказала. Я не спросила… Я таскала ее за собой часами, — звучит она с раскаянием. Громкий стук сотрясает кофейную чашку, которая обычно стоит на столе Джеки. — Знаешь что? Я просила ее остаться, чтобы мы могли провести больше времени вместе, но она отказалась. Не хотела быть обузой, — имитация Элизы у моей сестры совершенно не попадает в цель. — Это разбило мне сердце, и это вся твоя вина, потому что ты заставил ее думать, что она будет кого-то использовать.

Иногда я жалею, что признался сестре в своей глупой выходке. Потому что у нее есть раздражающая привычка быть правой.

Джеки молчит мгновение, и я знаю, что она придумывает план.

— Я могу отправить Дикси на самолете. Она может забрать Элизу по пути и отвезти ее домой.

Отправить самолетом водителя сестры, чтобы помочь Элизе, было бы разумным решением.

— Не беспокойся, я все улажу.

ГЛАВА 40 Элиза

Поезд слегка дергается вперед, ослабляя узлы вокруг моих легких. Чем быстрее я окажусь подальше от Картера, тем лучше. Встреча с ним потрясла меня до глубины души, и я была на взводе, изо всех сил стараясь держаться с того самого момента, как он материализовался в кабинете Джеки.

Трудно злиться на него, когда он так открыт и беззащитен в своих извинениях, когда эти серые глаза отражают мою собственную боль. Когда эти руки, так хорошо знающие меня, скользят по моей коже, отключая все мыслительные процессы. Лучше вернуться домой, сосредоточиться на том, что мне нужно сделать, и двигаться дальше. Это моя версия внутреннего подбадривания, пока я утопаю в сиденье у окна.

Мой пульс постепенно возвращается в норму. Будучи так близко к нему, я держалась на волоске. Готовая сдаться. Поцеловать его в последний раз. Мне хотелось сгладить вину, запечатленную на каждой линии его лица. Ему, наверное, было неловко встречаться со мной лицом к лицу после того, что он сказал. Зачем ему возвращаться? Это бессмысленно.

Люди снуют по проходу, ища свои места. Один из них тянется к месту напротив меня, и вспышка знакомой дорогой ткани привлекает мое внимание. Моя челюсть отвисает, когда мужчина садится, высасывая воздух из вагона.

— Тебя здесь не может быть, — заикаюсь я.

— Я почувствовал, что тебе нужна компания, — он усмехается, и в нем нет и следа того печального человека, который извинялся ранее. Мужчина, сидящий передо мной, полон решимости и уверенности в своем безумном плане, который он придумал за последние полчаса.

Темно-синие брюки натягиваются на его бедрах, когда он двигает ногами, зажимая меня в ловушку. Элегантным движением пальцев он расстегивает пиджак, открывая мой взгляд на белую рубашку, облегающую его широкий торс. Твердое тело под дорогим льном, такое соблазнительное, что мне хочется протянуть руку и усесться к нему на колени, как кошке.

— Эй, приятель. Это мое место, — пузырь лопается, когда парень, выглядящий смертельно уставшим, нависает над нами, не подозревая об эмоциональной буре, которую я переживаю.

Не моргнув глазом, Картер достает из бумажника пугающее количество стодолларовых купюр и билет.

— Это ваше место.

Жизнь возвращается в изможденного мужчину, и он выпрямляется.

— Точно! Должно быть, перепутал с этим, — говорит парень, протягивая Картеру свой билет, оставляя нас двоих в тяжелом молчании.

Тени меняющегося пейзажа танцуют на лице Картера, который наслаждается моим шоком.

— Ты сумасшедший? Будет уже полночь, когда мы доберемся до Портленда!

— Давно я не любовался видом из окна поезда.

Моя бровь приподнимается.

— А ты вообще любовался когда-нибудь?

Он улыбается, и мои внутренности тают.

— Нет.

Я смотрю на него, не зная, что думать.

— Что в сумке? Маленький ноутбук и мини-спутниковая тарелка?

Его кривая улыбка и то, как он наклоняет голову, изучая меня, согревает мою грудь, и пламя поднимается к шее и ушам.

— Нет. Я не хочу, чтобы меня что-то отвлекало от вида, — говорит он, скользя взглядом по моему телу. Это ощущается, как тяжелая ласка, и мой живот сжимается.

Он достает что-то, завернутое в белую бумагу.

— У тебя не было времени поесть, — его протянутая рука непоколебима, и это битва между моей гордостью и моим урчащим животом, который решает вопрос громким ворчанием.

Этот мужчина. Аккуратно завернутый в пергаментную бумагу, я смотрю на свой любимый сэндвич с говядиной на чиабатте. Без лука.

Я украдкой смотрю на Картера из-под ресниц, и надежда, округлившая его глаза, убеждает меня сделать первый укус. Конечно, он оказывается лучшим из тех, что я когда-либо ела. Картер Роулингс не делает ничего спустя рукава. Если только это не прощание с женщиной, которая влюбилась в него, как дура.

— Спасибо, — говорю я ему из-за салфетки, которой промокаю рот.

— Было вкусно.

— Я передам твоему странному шеф-повару с мишленовской звездой, — дразнит он, его гладкий голос обволакивает меня, как бархат. — Попробуй поспать. Я здесь.

Сытый желудок, долгая ночь в поезде и полный день в Нью-Йорке дают о себе знать. Я не могу бороться с усталостью, к тому же нужно учесть двухчасовую дорогу до Портленда.