ограниченную по масштабу разъяснительную кампанию на местах: «Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик, Министерству культуры СССР провести в творческих союзах, учреждениях искусств необходимую разъяснительную работу в связи с данным постановлением, имея в виду повышение идейно-художественного уровня советского музыкального искусства и дальнейшее сплочение творческой интеллигенции на основе коммунистической идейности и укрепления связи искусства с жизнью народа». 6 июня Президиум утвердил текст. Вся задержка с редактурой и корректурой объясняет то, что, согласно анналам Политбюро, историческую резолюцию приняли 28 мая, хотя на самом деле только 6 июня. В «Правде» постановление опубликовано 8 июня вместе с огромной редакционной статьей «Путь советской музыки – путь народности и реализма»[237].

В эти судьбоносные дни ШДД с супругой был в командировке в Италии и Франции – первой полноценной поездке в Западную Европу. 4 июня композиторское партбюро собралось на очередное заседание. Из повестки дня очевидно, что товарищам уже был известен факт принятия постановления: «[…] в) о постановлении ЦК КПСС, г) о создании Гимна Советского Союза». Композитор Фере по главному вопросу, почему-то в повестке дня проставленному третьим, сразу предупредил: «Надо предотвратить возможность каких-либо реваншистских настроений, попыток истолковать постановление как отказ от основных идей 1948 года». Хренников тезисно определил границы дозволенного при обсуждении постановления ЦК: «В опере В. Мурадели „Великая дружба“ не было формалистических извращений, это просто слабая опера. Необходимость такого постановления назревала постепенно. Для всех было ясно, что достижения советской музыки до 1948 года нельзя было ограничивать песенным творчеством и киномузыкой. Неверно было также на основе отдельных ошибочных тенденций в творчестве наших крупнейших композиторов обвинить последних в антинародности. В то же время основные идеи постановления 1948 года остаются незыблемыми». Партийный функционер в композиторском союзе Терентьев предупредил: «Надо хорошо подготовить партийное собрание. Провести его на высоком идейном уровне». Однако ввиду взрывоопасности темы и ее «реваншистского» потенциала постановили провести закрытое, а не открытое собрание. Дабы беспартийные горлопаны не испортили своей беспринципной демагогией картины единодушного одобрения. Сообщение о работе над новым (читай – антисталинским) Гимном Советского Союза, о необходимости которого Кремль твердил уже в течение трех лет, также сделал Фере. Срок предоставления музыки и текста установили до 1 июля. Создан штаб по прослушиванию гимнов. Членам партбюро надо принять участие в работе этого штаба. Новый текст для гимна со старой музыкой появится только в июне 1977 г.[238]

В скупых записях протокола чувствуется настроение настороженного ожидания композиторов. Постановление ЦК встречено с некоторым подозрением. Сколько продлится очередная мини-оттепель? Не обернется ли она новой охотой на ведьм и поисками формалистов?

11 июня обсуждение постановления ЦК было поставлено в повестку дня коллегии Министерства культуры СССР. Министр Михайлов в своем выступлении сказал, что «этот документ подкупает своим благородством, своей смелостью, своей принципиальностью». При этом он напомнил, что «субъективизм не может признаваться марксистским методом». Прозвучало важное предупреждение. Полная партийная и государственная реабилитация бывших «антинародных» композиторов отнюдь не означала, что формализму давался «зеленый свет». Директор Московской консерватории Свешников, поставленный на этот высокий пост на гребне ждановского погрома, бдительно засвидетельствовал: «Я был на Брюссельской выставке и своими глазами видел, что такое формализм. В американском павильоне выставлен целый ряд картин, но понять эти картины невозможно. Нарисована коряга, но написано – что это купающаяся женщина. Две краски – зеленая и черная, – оказывается, что это скрипач играет какое-то произведение. И там же разрез огромного дерева, которое привезено из Канады, непонятно – какое это имеет отношение к американскому искусству. Павильон Ватикана – там идет служба. Там много народа, потому это интересно послушать. Думал, что там будут представлены религиозные картины Рафаэля и другие картины Италии. А мы видим уродливо нарисованных и Христа, и богоматерь. Я подумал – что даже и Папа стал формалистом. Единственно, что он не может изменить, – это служить на формалистический лад, – но уже одно то, что он служит не в церкви, а в павильоне – куда народ заходит и уходит – говорит о многом». Вдруг как гром среди неба Свешников задумчиво сказал: «Сейчас Свиридов пишет прекрасные вещи, пишет и ряд других композиторов».

Наученный многолетним горьким опытом участия в подобных закрытых собраниях, приглашенный на заседание коллегии Минкульта ШДД ограничился общими словами: «Я тоже не буду задерживать Ваше внимание. Мне очень понравилось, что новый партдокумент, последнее постановление ЦК КПСС о расцвете советской музыки вызвало здесь на коллегии положительное к себе отношение и деловое обсуждение. Это очень приятно. Я целиком согласен с тем, о чем говорил здесь Арам Хачатурян, что нам нужно смотреть в будущее, и нам нужно сейчас напрячь все свои силы, чтобы создавать музыкальные произведения, которые были бы достойным ответом на замечательную заботу партии о развитии музыкального искусства, и я бы сказал – о развитии всего искусства».

С одной стороны, руководство Министерства культуры совместно с композиторами увидело в постановлении шанс для наступательного лоббирования музыкальной повестки дня. Момент был идеальным, ведь партия и лично Никита Сергеевич проявили трогательную заботу о музыке и композиторах. С другой стороны, товарищи и лично министр Михайлов – опытнейший аппаратчик сталинской школы, бывший когда-то вождем комсомола – осторожничали так же, как это сделают композиторы на своем общем собрании и композиторы-коммунисты на закрытом заседании бюро. Все уже давно привыкли к выкрутасам и сюрпризам Хрущева. Ничего хорошего от них не ждали. Законом выживания стало хладнокровие и спокойствие. Главным было не поддаваться на приманки «нашего Никиты Сергеевича», которые нередко оказывались ловушками и оборачивались неприятностями для поверивших и попавших в них наивных простачков. Коллегия одобрила проект постановления своего собственного министерства. Начальнику Управления музыкальных учреждений Министерства культуры поручили представить в ЦК КПСС конкретные предложения. На осень задумали организовать дни советского музыкального творчества. Затем провести конкурс на лучшее либретто для оперы, балета и оперетты. Счет потеряли этим конкурсам. Издать сборник материалов ЦК КПСС, посвященный искусству. В 1960 г. провести фестивали балетного искусства и Российского хорового общества. Организовать международное кооперативное музыкальное издательство. Устроить конкурс на «лучшую песню наших дней». Наконец, осуществить реорганизацию филиала ГАБТа. Из проекта постановления коллегии Министерства культуры было красноречиво вычеркнуто главное для нашего героя объяснение задуманной (очередной) перестройки музыкального фронта: «…в целях исправления допущенных ошибок в оценке творчества ряда советских композиторов и отдельных музыкальных произведений». Решение Минкульта было до предела обезличено[239]. Разумеется, подавляющая часть этих мероприятий никогда проведена не будет.

Позже в тот же день, 11 июня, в Центральном доме композиторов прошло собрание композиторов и музыковедов Москвы, посвященное постановлению. С докладом выступил