кулаками, словно выпуская накопленную за всю жизнь агрессию. Неудовлетворённый, он вскакивает на ноги и хватает бутылку с антифризом.

Эллиот стонет от боли, затем переворачивается на живот и по-пластунски ползёт к линии деревьев.

Даже пытаться бессмысленно. Он не уйдёт от ярости, что позади него. Робби больше монстр, чем человек, когда он подходит к Эллиоту.

Его шаги вздымают след из окрашенного в красный снега, а затем он хватает Эллиота за плечо и переворачивает его на спину. Он снова опускается на колени и сжимает лицо Эллиота.

То, что происходит дальше, слишком ужасно, чтобы смотреть.

Меня атакуют воспоминания о том, как мой отец пил смешанный напиток, который я ему предложила. Эллиот начинает биться в конвульсиях, откашливая антифриз и рвоту. В то же время Робби сжимает его куртку в железной хватке, бутылка нависает над его ртом.

— Увидимся в Аду, — шипит он, бросая его, как мешок с картошкой, и поднимаясь на ноги, колени в снегу. Он смотрит на меня и швыряет антифриз на дёргающееся тело Эллиота.

Его ботинки несут его ближе, и, прежде чем я осознаю, он освобождает мои запястья и лодыжки и просовывает свои сильные руки подо мной.

Я лечу.

Запутанные, паутинообразные ветви голых деревьев проносятся над головой, их сучья напоминают узловатые пальцы. Робби нагибается под ветвями и перелезает через поваленные, покрытые снегом брёвна.

Я разглядываю его. Капюшон, натянутый на голову, серьёзное выражение в глазах, пока он сосредоточен на тёмной тропе впереди, щетина на челюсти и ямочка на щеке. Он так прекрасен, что ранит моё и без того ноющее сердце.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что люблю его, несмотря ни на что, несмотря на тьму внутри него. Несмотря на злые деяния, которые он совершил. Ничто из этого больше не важно. Важно лишь то, что он здесь, несёт моё изломанное тело сквозь тёмный лес холодной ночью после того, как спас меня от моего прошлого.

Я всегда бегу от своего прошлого.

Всегда напугана.

Никогда не храбра.

— Робби, — хриплю я, мой голос теряется в шелесте, когда он отодвигает ветку в сторону.

Снег осыпается с его руки, когда он отпускает её, и его глаза встречаются с моими, мягкие и уязвимые, но полные решимости.

Это я сделала.

Я причинила ему боль.

— Я люблю тебя, — хриплю я, и эти глаза вспыхивают эмоцией, прежде чем он сжимает челюсти и перепрыгивает через замёрзший ручей. Его ботинки проваливаются в глубокий снег.

Моё сердце замерзает. Я потеряла его. Он больше не мой. Я — его, но ворота к его сердцу наглухо заварены.

— Ты не монстр, — пытаюсь я, моё горло скрипит. — Ты — всё, Робби. — Мои глаза закрываются, пока истощение утаскивает меня вниз, но я должна выговорить слова. Мне нужно, чтобы он услышал то, что тяготит моё сердце. — Ты — моё всё. Я так рада, что ты вышел на связь со мной.

Лёгкое сжатие его челюсти даёт мне знать, что он слушает, но он отводит свои голубые глаза.

До меня доходит осознание, и оно сжимает моё сердце в железный кулак, что болит сильнее, чем мёртвая хватка Эллиота на моей шее.

— Ты убегаешь.

Его молчание — всё, что мне нужно для подтверждения. Он уносит нас глубже в лес решительными шагами. Его куртка шуршит, пока он держит меня в заложниках у своей груди. Я вдыхаю его запах, отчаянно желая сохранить его в памяти, прежде чем он будет потерян для меня навсегда.

— Я найду тебя, Робби. — Я сжимаю его лацканы, видя свои окровавленные кулаки, вцепившиеся в тёмную ткань. Я никогда не хочу отпускать его, и я никогда не хочу смотреть, как он уходит в ночь без меня. И всё же я знаю, что он уходит. — Неважно, куда ты пойдёшь, — шепчу я, моё зрение затуманено слезами. — Я найду тебя, даже если придётся охотиться за тобой до края земли.

Я бью его по груди один раз, слабо, жалко. Моё сердце кричит громче, чем мой надтреснутый голос когда-либо сможет.

— Я твоя, а ты мой. Могут пройти годы, целые жизни, но наши пути всегда будут пересекаться. Запомни мои слова, Робби Хэммонд. Ты не можешь убежать от меня.

Его глаза наконец встречаются с моими.

— А что насчёт Беатрикс? — спрашивает он. — Ты забыла о ней?

— Мне всё равно. Мне не важно ничего, кроме тебя.

Что-то, что я не могу расшифровать, промелькивает в его взгляде, прежде чем ставни снова опускаются.

— Думаешь, я убил её?

— Скажи мне, Робби.

Я устала. Так чертовски устала.

Его взгляд перебегает с одного моего глаза на другой, и его горло дёргается, по его чертам пробегает выражение уязвимости.

— Я хочу знать, во что ты веришь. Правда не имеет значения. Всё, что меня волнует, — это то, как ты видишь меня.

Моя голова пульсирует от боли. Всё болит. Я смотрю на его лицо снизу вверх, пока он идёт, с лёгкостью лавируя между деревьями.

В тишине я ищу в своём сердце правду. Убил ли он невинную молодую девушку, пока я была дома, молясь, чтобы он держался подальше, потому что мы оба знали, что в ту ночь полиция следила за моим домом? Робби не глуп. Нет, он умён.

В этих грёбаных отношениях мы оба знаем, что это было бы высшим предательством с его стороны — поддаться своей тьме.

Может, это не имеет смысла. Может, это токсично, больно, извращённо, безумно, зло. Мы оба сломлены. Мы оба повреждены без возможности починки нашим прошлым.

Морально серый — не слово из нашего словаря. Чёрный — наш цвет. Чёрный — наша песня. Чёрный — его любовная записка ко мне.

Несмотря ни на что, я знаю, что он не убивал её.

Я знаю это.

Просто знаю.

Я качаю головой.

— Нет, ты не убивал Беатрикс.

Робби ничего не говорит. Никогда не сбивается с шага. Я медленно погружаюсь в сон в его объятиях, под стук его сердца у моего уха. Его запах и запахи леса кружатся вокруг меня, пока тьма утаскивает меня вниз и крадёт у него.

Когда я просыпаюсь следующим утром, я одна в своей постели, а Робби ушёл.

57

Робби

Ночь ареста

Меня поднимают на ноги и тащат прочь, вырывая из разбитого взгляда Саванны последним рывком за руку.

Я неохотно позволяю это, хотя каждая кость в моём теле призывает бороться и вырваться на свободу. Положить конец этому грёбаному кошмару раз и навсегда.

Саванна предала меня