наручников. Наконец нахожу его в куртке Чепмена, рядом с пачкой мятных леденцов.

Я обыскиваю их кошельки в поисках денег, взгляд мечется к окнам, чтобы убедиться, что дорога пустынна. Запихнув наличные в задний карман, я открываю дверь.

Снова наклонившись вперёд, я открываю бардачок и ищу что-нибудь, чем можно написать информацию о складе, где в данный момент племянница Брима привязана к стулу, невредимая и напуганная, но, тем не менее, невредимая.

Я знал, что копы приближаются, и мне нужна была страховка — нечто, что свяжет им руки. Без неё они бы оттащили мою задницу обратно в тюрьму, и я бы потерял Саванну.

Я знал с самой первой секунды, когда она села напротив меня и дрожала как лист, что я сделаю всё, что угодно, чтобы удержать её, даже если для этого придётся идти на жертвы.

Что я не осознавал, так это то, что эти жертвы ускорят нашу гибель, и когда реальность того, кто я есть, что я есть, уставилась ей в лицо, она предпочла сдать меня копам.

Я не знаю, что чувствовать.

Преданный

Облегчённый?

Выпадает ручка, и я наклоняюсь между лодыжками Брима, чтобы поднять её, стараясь не стукнуться головой о торпедо.

Поиски клочка бумаги оказываются безуспешными, поэтому я хватаю его руку, закатываю рукав куртки и, сняв колпачок зубами, пишу адрес на его предплечье.

Через несколько часов он очнётся с головной болью, замёрзший и ошеломлённый после ночи, проведённой в своей машине. Но с локацией, написанной на руке, он сможет найти девушку и вернуть её семье.

Брима будут восхвалять как героя.

Я выхожу из машины, вооружённый их оружием и деньгами — снова беглый преступник. Ещё одно лицо в списке самых разыскиваемых ФБР.

58

Саванна

6 месяцев спустя

Время тянется медленно. Так медленно, что дни сливаются в один. Та ночь, когда Робби сбежал от полиции и пришёл меня спасать, лишь чтобы исчезнуть, кажется такой далёкой.

С тех пор он пропал без вести, предположительно, бежал из страны.

Не прошло много времени, прежде чем дни превратились в недели, а недели — в месяцы, бесчисленные ночи, когда сон обходил меня стороной, пока я ждала, надеясь на возвращение Робби.

Когда я перестала оглядываться через плечо? Когда я потеряла надежду? Когда до меня дошла правда?

Робби нет.

Успокаивающая рука на моём плече вырывает меня из мыслей и созерцания таблички «продаётся» во дворе. Шарлотта прислоняется виском к моему плечу и говорит:

— Тебе будет странно никогда сюда не возвращаться.

— Да… — Мой голос слаб и тих. — Я никогда больше нигде не жила.

Она сжимает моё плечо, и мы молча наблюдаем, как рабочие вносят мой кожаный диван — последнюю оставшуюся в доме вещь — в фургон.

— Он выглядит как пустая скорлупа, — замечаю я, пока мой взгляд бродит по крыльцу и окнам.

Лишённый занавесок, он кажется пустым.

Покинутым.

Шарлотта выпрямляется и дарит мне материнскую улыбку.

— С тобой всё будет хорошо. Я знаю.

Вздыхая, я притягиваю её к себе в объятия, благодарная за то, что она была со мной последние несколько месяцев и не отвернулась от меня.

— Спасибо за всё.

— Я всего лишь на расстоянии звонка.

Я сдерживаю слёзы и крепко держу её, глядя на пышные деревья в глубине участка. Снег давно растаял, и вовсю царствует лето с тёплыми вечерами и ещё более жаркими днями.

Я стою на тротуаре. Багажник забит чемоданом, а фургон готов тронуться в путь с моей мебелью. Шарлотта — последнее, что удерживает меня здесь, — единственное, что меня держит. Я уволилась с работы после того, как все узнали правду о моём брате.

Брате.

Даже сейчас я не могу осознать, как Эллиот знал так много обо мне, тогда как я не знала о нём ничего. Я пыталась понять и осмыслить всё, но пока это оказалось невозможным. Эллиот носил много масок: успешный репортёр, обаятельный человек, манипулятор, интриган, преследователь, серийный убийца. Полагаю, мне так и не удастся понять, кем был настоящий Эллиот под всеми этими слоями, что двигало им, когда он разыскал меня, и почему он стал одержим собственной сестрой.

Чем больше я об этом думаю, тем больше у меня вопросов.

Джеймс извинялся, виня себя в том, что нанял Эллиота, но я объяснила ему, что это не его вина и он не мог знать. Хотя я сомневаюсь, что это принесло ему много утешения.

— Позвони мне, когда приедешь, — говорит Шарлотта, отпуская меня и вытирая слёзы.

С ключами от машины в руке я оглядываюсь на дом — дом, который мог бы быть уютным и приветливым, но вместо этого наводит на меня дрожь.

Мой отец украл мою невинность в этом здании и приглашал своих друзей творить со мной невыразимые вещи.

Годами я хоронила эти воспоминания, притворяясь, что они случились с кем-то другим, притворяясь, что могу двигаться дальше и забыть о них. Но всё, чего я добилась, — это позволила больным мужчинам уйти от наказания за свои преступления, в то время как я несла стыд глубоко внутри.

И только когда я села напротив Робби и была вынуждена столкнуться со своим прошлым, я начала исцеляться.

— Я позвоню тебе, — отвечаю я.

Мои мысли уплывают, пока я скольжу взглядом по облупившейся краске и одинокому ветряному колокольчику, висящему на крыльце.

— Осторожнее за рулём.

Я даю Шарлотте последнюю улыбку, прежде чем подойти к своей машине.

Глаза щиплет от слёз.

Устроившись внутри, я бросаю сумочку рядом с переноской Усатика на заднем сиденье.

— Готов к приключениям? — спрашиваю я его, мягко улыбаясь.

Он царапает лапой прутья, выглядит встревоженным. Наверное, думает, что я снова везу его к ветеринару на уколы. Бедняжка.

Я пристёгиваюсь и затем смотрю в окно. Шарлотта не сдвинулась с места, одетая в длинный кардиган, несмотря на летнюю жару. Она закладывает прядь тёмных волос за ухо и улыбается, её глаза наполняются слезами.

Кто бы мог подумать, что уехать из родного дома будет так трудно? Из дома, что хранит столько ужасных воспоминаний.

Я всегда полагала, что это будет самое лёгкое решение в моей жизни. Но, пожалуй, оно оказалось самым трудным. Этот дом. Этот город. Шарлотта… Всё, что я когда-либо знала.

Я сглатываю ком в горле и завожу двигатель.

Я отъезжаю от тротуара, впитывая вид моей улицы в последний раз.

Напротив моего дома мистер О'Харт подстригает свой вечнозелёный куст. Когда я проезжаю по улице, он провожает меня любопытным взглядом, его соломенная шляпа надвинута низко на