Али спешился, жестом приказав остальным оставаться в седле. Подошёл, присел на корточки. Песок был взрыт глубокими бороздами, будто здесь проползло нечто тяжёлое, длиной не меньше десяти метров. В одном месте виднелись капли чёрной, засохшей жидкости — не крови, чего-то другого.

— Гули? — спросил Тарик, подъехав ближе.

— Нет, — Али коснулся пальцами чёрной капли, поднёс к носу. Запах был острый, металлический, с примесью серы и чего-то гнилостного. — Это не гули. И не звери.

Он усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и мир стал резким, почти осязаемым. Он увидел то, что было скрыто: тонкие, едва заметные нити магии, тянущиеся от следов на запад. Там, за горизонтом, где лежали земли крестоносцев.

— Нам нужно уходить, — сказал он, поднимаясь. — Быстрее. Это место нечисто.

— Визирь? — тихо спросила Лейла, когда он снова сел в седло.

— Не думаю. Его люди были бы проще. Это… другое.

Он вспомнил слова аль-Гураба перед отъездом: «Крестоносцы используют магию, которую мы плохо понимаем. Обычная мана против них слаба. А вот прана им незнакома. Берегись — они могут почувствовать тебя».

— Тогда тем более надо уходить, — сказал Варг, пришпоривая коня.

Они ехали до заката, почти не останавливаясь. Али чувствовал, как усталость наваливается на плечи, как кони начинают сбавлять шаг, как люди сжимают оружие чуть крепче, чем надо. Пустыня вокруг темнела, тени удлинялись, и в этих тенях мерещилось движение.

Лейла достала из седельной сумки сушёные лепёшки и бурдюк с водой. Ели молча, быстро, не сходя с коней. Только когда луна поднялась высоко и звёзды зажглись, как тысячи свечей над головой, Али разрешил привал.

Они разбили лагерь в низине между двух барханов, где ветер не так выдувал тепло. Хаким начертил на песке защитный круг — простой, но надёжный, с рунами бдительности и покоя. Варг ушёл в дозор, его звериные глаза светились в темноте двумя жёлтыми огоньками.

Али сидел у костра, глядя на огонь, и думал. О Москве, где в это время, наверное, шёл дождь. О матери, которой он так и не позвонил в тот вечер. О тех троих в подворотне, чьи лица он помнил, но имена не знал. О странной, бесконечной темноте, в которую он провалился, и о том, как оказался здесь — в теле раба, в мире магии, где его новая жизнь стоила ему старой.

— Не спишь? — Лейла села рядом, кутаясь в плащ.

— Не могу.

— Думаешь о том, что будет в Каире?

— И об этом тоже.

Она положила голову ему на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровнее. От неё пахло жасмином и мятой — она всегда носила с собой маленький мешочек с сушёными травами, чтобы отгонять дурные сны. Сейчас этот запах казался единственным родным во всей пустыне.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да. — Он не стал врать. — Не того, что убьют. А того, что не успею. Сделать всё, что должен.

— Успеешь, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза горели. — Ты всегда успевал.

— Пока везло.

— Не везло. Ты сильный.

Он поцеловал её в лоб, и она улыбнулась, прикрыла глаза.

Заскрипел песок — Варг вернулся с дозора. Оборотень был напряжён, его ноздри раздувались, на загривке шерсть стояла дыбом.

— Там, — он махнул рукой на юго-восток. — Чувствую запах. Не здешний.

— Что именно? — Али встал, положив руку на саблю.

— Не знаю. Но оно движется. Медленно. К нам.

Али усилил зрение, вгляделся в темноту. На границе восприятия, там, где песок сливался с небом, он увидел движение — несколько бледных, полупрозрачных силуэтов, скользящих по поверхности, как тени от облаков.

— Гули, — сказал он, и рука сама легла на рукоять сабли. — Лейла, ментальный щит. Хаким, усиливай круг. Остальные — приготовиться.

Они не успели. Первый гуль вынырнул из песка в двадцати шагах от костра — бледный, с пустыми глазницами и длинными когтями, которые царапали воздух, оставляя светящиеся следы. За ним — второй, третий, десяток. Они не шли, не бежали — они вырастали из земли, как грибы после дождя, и тянулись к теплу, к живым, к свету костра.

Варг рванул навстречу, в прыжке обращаясь. Шерсть вздыбилась, когти выпустились на полпальца, и он вцепился в первого гуля, разрывая его призрачную плоть. Но гуль не умер — он рассыпался на клочья тумана, а через секунду собрался снова, целый и невредимый.

— Они восстанавливаются! — крикнул Тарик, отбиваясь копьём с руной огня. Клинок вспыхивал, выжигал в телах гулей дыры, но те затягивались, как вода за кораблём.

Усама стрелял. Его стрелы с руной «развоплощение» вонзались в гулей, и те замирали на миг, но не исчезали — только отступали, чтобы через секунду броситься снова.

— Ими кто-то управляет! — Лейла стояла в центре круга, её руки были подняты, и ментальный щит, который она ставила, пульсировал голубым светом. — Я чувствую нити! Они тянутся… на запад!

Али не ждал. Он выбежал за границу круга, прикрываясь кут-доспехом — золотистое свечение праны облегало тело, делая его почти неуязвимым для когтей гулей. Он бил саблей, вкладывая в каждый удар прану, и там, где проходил клинок, гули распадались по-настоящему, без восстановления. Но их было слишком много.

— Али, там! — крикнул Хаким, указывая на песок в стороне.

Али усилил зрение и увидел: в песке, в полусотне шагов от лагеря, закопан амулет — чёрный камень, пульсирующий багровым светом. Такой же, как у того мага, которого они убили по дороге из Сарандии. Но больше. И сильнее.

— Держитесь! — он рванул к амулету, пробиваясь сквозь гулей. Двое вцепились в его плечи, но доспех выдержал — когти скрежетнули по золотистому свечению, не причинив вреда. Али стряхнул их, как надоедливых мух, и вложил в удар всю прану, которую успел накопить за день.

Клинок разрубил камень пополам. Из амулета вырвался багровый свет, гул, который разнёсся над пустыней, и гули замерли, задрожали и начали таять, растворяясь в лунном свете, будто их и не было.

Тишина.

Али стоял, тяжело дыша, сжимая в руке осколки амулета. Они были горячими, почти обжигающими, и от них исходила магия — древняя, злая, не похожая на