Чужая душа — товар штучный - Zutae

Пролог

Москва, октябрь. Город промёрз до костей, хотя зима ещё не началась. Серое небо, низкие тучи, мокрый снег с дождём — обычная погода для столицы в это время года, когда кажется, что солнца не было уже несколько месяцев.

Алексей вышел из офиса в половине девятого вечера. За спиной остался очередной бессмысленный день: планёрка, где начальник раздавал указания, которые сам же через час отменял; отчёт, который никто не будет читать; разговор с коллегой о повышении, которое опять отложили на неопределённый срок.

Ему было тридцать четыре года. За плечами — развод, съёмная квартира, кредит за машину, которую он уже дважды бил, и полное отсутствие перспектив. Когда-то, в институте, он мечтал о большом: путешествия, своё дело, семья, дом за городом. Теперь мечты съёжились до размеров пятницы, когда можно выпить пива и не думать о понедельнике.

Он шёл привычным маршрутом — через дворы, мимо гаражей, потом вдоль забора заброшенной стройки. Так было короче до автобусной остановки. Фонари здесь не горели уже года три, но Алексей знал каждый камень на этой дороге. Сотни раз проходил.

В этот вечер он думал о матери. Надо бы позвонить, а то неделю не звонил. О том, что зарплату опять задержат — в конторе проблемы, всех предупредили. О том, что в выходные надо менять резину, а денег в обрез. Обычные мысли обычного человека.

И ещё он думал о том, как всё это надоело. Как хочется один раз в жизни послать всех к чёрту, сорваться куда-нибудь, где тепло и море, и начать всё сначала. Но куда там — кредиты, работа, обязательства. Клетка.

Он не услышал шагов за спиной.

Только когда его схватили за плечо и развернули, он увидел их. Трое. Молодые, спортивные, в одинаковых чёрных куртках. Лица — обычные лица, такие в метро каждый день видишь. Но глаза... глаза были пустые и весёлые. Так смотрят на муху, которую собрались прихлопнуть.

— Телефон давай, — сказал один. Без злобы, без напряжения, как в магазине говорят «пакет нужен?».

Алексей растерялся. Он не был трусом, но и драчуном не был. Тридцать четыре года, офисная работа, спортзал раз в неделю — против троих здоровых молодых парней шансов ноль.

— Ребята, давайте без этого, — начал он, и это была ошибка. Говорить с ними было нельзя. Они ждали не слов.

Удар пришёл в солнечное сплетение. Алексей согнулся пополам, хватая ртом воздух, которого не было. Лёгкие отказывались работать, в глазах потемнело. Второй удар — ногой в лицо, когда он уже падал на мокрый асфальт. Хрустнуло что-то в носу, рот наполнился кровью, тёплой и солёной, с металлическим привкусом.

— Телефон, сказали, мразь, — голос звучал откуда-то издалека, сквозь вату в ушах.

Алексей шарил по карманам, но пальцы не слушались, скользили по ткани. Он хотел отдать, правда хотел, пусть забирают всё, только не бейте больше. Но им уже не нужен был телефон. Им нравилось бить.

Удар в рёбра. Ещё. Ещё. Ногой по голове. Мир поплыл, размазался в серую кашу вместе с дождём и редкими фонарями.

Последнее, что Алексей увидел — чью-то подошву, летящую прямо в глаз. И подумал: «За что? Я же ничего не сделал...».

Потом была темнота. Не та, в которую проваливаешься, когда засыпаешь, а другая — абсолютная, бездонная, холодная. И чувство падения. Долгого, бесконечного падения в колодец, у которого нет дна.

Он падал, и в этом падении не было ни страха, ни боли, только пустота и одна-единственная мысль, застрявшая где-то в глубине сознания: «Я вернусь. Я вернусь и найду их. Всех».

А потом падение прекратилось. Что-то рвануло его в сторону, смяло, скрутило, как тряпку в водовороте, и вышвырнуло наружу — в боль, в запах, в чужое тело, корчащееся на грязном полу в какой-то клетке.

Глава 1. Чужое тело

Первым пришло чувство.

Не мысль, не образ, а именно чувство — всеобъемлющая, давящая тяжесть в каждой клетке тела. Будто его выжали и выбросили, а потом попытались собрать обратно, но перепутали все детали. Алексей никогда не думал, что у тела может быть столько границ — между собой и миром, между жизнью и смертью. Теперь эти границы стерлись. Он был сплошной болью, разлитой по чужой плоти.

Вторым пришёл запах.

Так пахнет только там, где люди живут как скот — вплотную друг к другу, без мыла, без чистой соломы, без надежды. Кислый пот, застарелая моча, прелая солома, и поверх всего этого — сладковатая вонь начинающегося разложения. Кто-то умер рядом. Совсем недавно. Алексей почувствовал, как желудок сжимается в тугой узел, но из пустого организма нечему было выходить. Только сухой, мучительный спазм.

Третьим пришло осознание: он не один.

Рядом дышали. Хрипло, с присвистом, иногда всхлипывая. Шевелились, постанывали, бормотали что-то на незнакомых языках. Алексей насчитал пять разных голосов, но мог и ошибаться — звуки плыли, смешивались с шумом в ушах.

Он попытался открыть глаза. Веки не слушались — склеились какой-то коркой, и когда он всё-таки разлепил их, мир предстал мутным, размытым, как сквозь грязное стекло. Ресницы слиплись от гноя, пришлось тереть их плечом, потому что руки не поднимались.

Он лежал на боку, на чём-то твёрдом и колючем. Солома. Грязная, старая, проеденная крысами. Где-то рядом мерно покачивалось, и этот ритм сопровождался скрипом дерева и глухим топотом множества ног — то ли животных, то ли рабов, тащивших повозку.

Алексей с трудом повернул голову. Перед глазами — деревянные прутья. Толстые, перевязанные верёвками, они образовывали клетку. Клетка была тесной — не встать, не выпрямиться, только сидеть согнувшись. Он провёл рукой по прутьям — дерево было грубым, с занозами, кое-где тёмным от засохшей крови.

Рядом с ним, в той же клетке, скорчились люди.

Он насчитал пятерых. Сначала просто тела, потом — лица. Двое чернокожих, один — огромный, с распухшим от побоев лицом и дикими, белыми глазами, которые смотрели в пустоту и ничего не видели. Второй — поменьше, скрючившийся в углу и тихо скулящий, раскачивающийся в такт своим страхам.

Ещё один — светлокожий, с рыжеватыми волосами и густой бородой, похожий на тех, кого в учебниках истории называют «викингами». Этот сидел прямо, опираясь спиной на прутья, и смотрел перед собой с каким-то мрачным спокойствием. Из всех в клетке он один сохранил остатки достоинства.