джуббу с вышивкой по вороту, на поясе — кожаный пояс с множеством кармашков и мешочков. Лицо смуглое, с тонкими чертами, глаза умные, но колючие. Свободный. Возможно, ученик.

Аль-Гураб подошёл к столу, взглянул на Алексея, потом на юношу в джуббе.

— Рашид, готовь инструменты. Сегодня будем работать с первым центром.

Юноша — Рашид — коротко кивнул и направился к стеллажам. Движения у него были точные, быстрые, без лишних жестов. Видно, что делал это не раз.

Раб остался стоять у двери, опустив глаза в пол.

— Ты, — аль-Гураб ткнул пальцем в сторону раба. — Воду, тряпки, свежие повязки. И еду ему потом. Быстро.

Раб исчез в коридоре, а аль-Гураб повернулся к Алексею.

— Сейчас начнём. Будешь молчать и терпеть. Кричать можно — стены толстые, никто не услышит. Но если дёрнешься, могу ошибиться. А ошибаться в таких ритуалах — значит убивать.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Алексей. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал.

— Открывать твой первый энергетический центр, — ответил аль-Гураб, раскладывая на соседнем столе металлические инструменты. Алексей старался не смотреть на них. — У тебя девять центров, но все они спят. Их надо разбудить. Каждый раз, когда я буду проводить ритуал, один из центров будет открываться. Это больно. Но это даст тебе силу.

— Сколько их всего? Девять?

— Девять, — подтвердил маг. — За один раз можно открыть один. Иногда два, если повезёт. Значит, минимум девять дней. Если выживешь. Многие не выживают.

Рашид принёс поднос с маленькими стеклянными флаконами, в которых переливались разноцветные жидкости. Расставил их на столе в определённом порядке — красный, синий, зелёный, жёлтый... Алексей насчитал девять.

— Ложись ровно, — приказал аль-Гураб. — Руки по швам. Не двигаться.

Алексей послушался. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно.

Маг взял один из флаконов — с тёмно-синей, почти чёрной жидкостью — и отпил половину себе в рот. Потом наклонился над Алексеем и выдохнул ему в лицо.

Вкус был отвратительный — горечь, смешанная с гнилью, и что-то жгучее, как перечный спирт. Алексей закашлялся, но аль-Гураб уже поднялся и взял в руки тонкую металлическую иглу — длинную, с зазубринами на конце.

— Первый центр, — сказал он. — Внизу живота. Здесь.

Игла вошла в тело беззвучно, но Алексей почувствовал её каждой клеткой. Боль была не такой, как от обычного укола. Она не концентрировалась в одной точке, а растекалась от неё, горячими волнами, пронизывая всё тело.

— Терпи, — голос аль-Гураба доносился будто издалека. — Сейчас пойдёт основное.

Игла завращалась. Алексей закусил губу до крови, но не закричал.

Потом в тело хлынуло. Что-то чужое, горячее, текучее ворвалось в него через эту иглу и потекло по жилам, обжигая изнутри. Алексей выгнулся дугой, ремни впились в кожу, но сдержать это было невозможно.

Он не кричал. Он просто молча сходил с ума от боли, пока внутри него что-то ломалось и перестраивалось.

Сколько это продолжалось, Алексей не знал. Может, минуту, может, час. Когда боль наконец отступила, он висел на ремнях мокрый от пота, с трясущимися руками и ногами, и смотрел в потолок совершенно пустыми глазами.

— Готово, — услышал он голос аль-Гураба. — Один есть. Осталось восемь.

Рашид подошёл, протёр его лицо мокрой тряпкой, дал глотнуть воды. Алексей пил жадно, давясь.

— Отдохни, — сказал аль-Гураб. — Завтра повторим. Если будешь жить.

Они ушли. Раб — Алексей запомнил его имя, Малик, — принёс миску какой-то похлёбки, поставил рядом, но Алексей не мог есть — тошнило от одного запаха.

Он остался один.

Следующие восемь дней слились в один бесконечный кошмар, но каждый из них имел своё лицо.

Первый день был просто болью — тупой, всепоглощающей, от которой некуда было деться. Алексей кричал, пока не сорвал голос, а потом просто хрипел, глядя в потолок. Рашид молча делал своё дело, аль-Гураб бесстрастно наблюдал. Малик приносил воду и менял повязки, стараясь не смотреть ему в глаза.

Второй день боль стала привычной. Алексей научился дышать сквозь неё, уходить внутрь себя, в ту темноту, из которой когда-то пришёл. Там было легче.

Третий день он закричал снова — когда игла вошла в центр на груди, и ему показалось, что сердце сейчас разорвётся. Аль-Гураб даже не обернулся. Рашид поморщился, но промолчал. Малик, стоявший в углу, смотрел с ужасом и сочувствием.

Четвёртый день Алексей впервые увидел, как светятся его собственные руки. Когда боль отступила, по коже пробежала слабая голубоватая рябь, быстро угасшая. Аль-Гураб заметил, но ничего не сказал.

Пятый день Алексей перестал кричать. Он просто закрывал глаза и представлял, что боль — это огонь, а он сам — кусок металла, который закаляют в этом огне. Металл не кричит. Металл терпит, чтобы стать мечом.

Шестой день Рашид впервые заговорил с ним. Не по делу, а просто так, пока аль-Гураб готовил инструменты.

— Ты держишься лучше многих, — сказал он тихо, чтобы не услышал маг. — Я думал, ты сдохнешь на третий день.

— Я тоже так думал, — прошептал Алексей разбитыми губами.

— Не сдохни. Магистр на тебя ставку сделал. Редко кого так долго держит.

Алексей не понял, что значит «ставку», но сил спрашивать не было.

Седьмой день случилось то, чего никто не ожидал.

Когда игла вошла в очередной центр, Алексей не просто терпел — он попытался направить силу, заставить её течь не хаотично, а туда, куда нужно. Это было похоже на попытку остановить рукой горный поток, но он всё равно попробовал.

И у него получилось. Немного, едва заметно, но получилось.

Аль-Гураб, почувствовав это, замер. Впервые за все дни в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Умный, — сказал он. — Очень умный. Обычно до этого доходят через месяц тренировок. А ты на седьмой день.

Восьмой день Алексей уже сознательно работал с силой. Он направлял её, пытался удержать, заставить слушаться. Получалось плохо, но сам факт, что он мог это делать, придавал сил.

На девятый день всё закончилось. Игла вошла в последний центр — в голову, чуть выше затылка — и боль была такой, что Алексей на мгновение потерял сознание. А когда очнулся, понял, что всё.

Он чувствовал