себя по-другому. Всё тело было наполнено силой, которая перетекала по жилам, пульсировала в каждом центре, отзывалась на каждое движение. Но вместе с силой пришла и слабость — организм был истощён до предела. Руки дрожали, в глазах темнело при любой попытке сесть.

Аль-Гураб стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на него изучающе.

— Лежи, — сказал он. — Три дня будешь просто лежать и есть. Потом посмотрим.

— Я... выжил? — прошептал Алексей.

— Выжил, — кивнул маг. — Но если сейчас встанешь — сдохнешь от истощения. Сила есть, а тела нет. Кормить его надо.

Три дня Алексей провёл в лаборатории. Малик приносил еду — жидкую кашу, бульон, размоченный хлеб. Рашид заходил проведать, молча кивал и уходил. Аль-Гураб не появлялся.

На четвёртый день Алексей смог сесть. На пятый — встать и сделать несколько шагов, держась за стену. На шестой день за ним пришёл Рашид.

— Пошли, — сказал он. — Магистр ждёт.

Алексей шёл по каменным коридорам, чувствуя, как затекшие мышцы понемногу приходят в тонус. Стены здесь были сложены из грубо отёсанных блоков, кое-где покрытых копотью факелов. Пахло сыростью и ладаном. Где-то далеко слышался монотонный распев — то ли молитва, то ли заклинание.

Они поднялись по винтовой лестнице, прошли через несколько дверей, окованных медью, и наконец оказались в небольшой комнате с одним-единственным окном, выходящим на внутренний двор. Внизу, под лучами утреннего солнца, суетились люди в серых одеждах, кто-то тащил тюки, кто-то мыл камни.

Аль-Гураб сидел на низком диване, покрытом персидским ковром с богатым узором. Рядом дымилась чашка с чем-то горячим — пахло мятой и мёдом.

— Садись, — указал он на подушку напротив.

Алексей сел, с трудом поджав под себя ноги — тело ещё не привыкло к таким позам.

— Девять дней, — сказал маг. — Ты выдержал. Не все выдерживают. Некоторые умирают на третьем-четвёртом дне. Некоторые сходят с ума. Ты жив и, кажется, в здравом уме.

— Спасибо, господин, — ответил Алексей. Слово прозвучало горько, но он знал, что здесь так принято.

— Не благодари. Я делал это не для тебя. Мне нужно было проверить, насколько далеко может зайти твой потенциал. — Аль-Гураб помолчал, отпил из чашки. — Теперь я знаю. Дальше, чем у большинства.

Он поставил чашку.

— Тебя зовут Девятый. Так и будешь называться, пока не получишь имя. Но сегодня я проведу ритуал крови — узнаю, кто ты на самом деле. Откуда у этого тела такая наследственность.

Ритуал крови оказался не таким страшным, как предыдущие. Аль-Гураб просто взял немного крови из пальца, добавил в колбу с дымящейся жидкостью, пошептал над ней несколько слов на языке, похожем на шелест песка, — и жидкость засветилась разными цветами.

Маг долго смотрел на это свечение, потом перевёл взгляд на Алексея. В глазах его впервые за всё время появилось что-то похожее на удивление.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно.

— Что там? — спросил Алексей, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться.

— В твоих жилах течёт кровь нескольких рас. — Аль-Гураб говорил медленно, будто сам переваривал информацию. — Эльфийская — отсюда способность к природной магии, чувство жизни. Кровь джиннов — это даёт тебе склонность к стихиям, особенно к огню и воздуху. Кровь из далёкой страны, которую называют Поднебесной — она отвечает за внутренние практики, культивацию ци, работу с собственным телом. И главное... — он помолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжесть веков. — В тебе есть кровь атлантов. Древней расы, которая умела менять своё тело, подстраивать его под любые задачи. Они были мастерами трансформаций и изменения плоти.

Алексей смотрел на мага, пытаясь осмыслить сказанное. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я не человек?»

— То есть я... не человек?

— Человек, — ответил аль-Гураб. — Но с огромным количеством примесей. Твои предки, видимо, заботились о чистоте крови не меньше, чем арабские шейхи. Только они подходили к этому с другой стороны — собирали лучшее из всех рас, с кем могли породниться. Эльфы дали тебе долголетие и связь с природой, джинны — огонь и ветер, цинцы — умение работать с внутренней энергией, атланты — пластичность тела. Уникальное сочетание.

Он убрал колбу на полку, заставленную такими же сосудами.

— Это объясняет девять центров. Ты — универсал. Можешь развиваться в любом направлении. Вопрос только — захочешь ли?

— Хочу, — сказал Алексей. Твёрдо, без колебаний. Внутри него впервые за долгое время разгорался огонь — не тот, что жёг во время ритуалов, а другой, тёплый и живой. Огонь надежды.

— Посмотрим, — аль-Гураб усмехнулся. — А теперь идём. Покажу твоё новое жильё.

Он поднялся и, не оглядываясь, направился к двери. Алексей встал, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, но всё же удержался. На выходе аль-Гураб бросил ему небольшой свёрток.

— Твоя бумага. Документ ученика. Не потеряй.

Общежитие для младших учеников оказалось длинным каменным бараком, разделённым на небольшие комнатки. Стены здесь были сложены из жёлтого песчаника, пол устлан циновками. В каждой комнате — по четыре-шесть топчанов, набитых соломой и накрытых верблюжьими попонами, пара грубо сколоченных табуретов, стол и масляная лампа на стене.

Комната, в которую привели Алексея, была уже обитаема. На трёх топчанах сидели или лежали парни разного возраста. Все при его появлении подняли головы и уставились с любопытством. В воздухе пахло потом, пылью и ещё чем-то кисловатым — похоже, здесь не слишком заботились о чистоте.

— Новенький, — сказал один, чернявый, с быстрыми живыми глазами и тонкими чертами лица. — Откуда?

Алексей молчал, не зная, что отвечать. Сказать правду? Соврать?

— С Северных земель, — ответил за него аль-Гураб, стоявший в дверях. — Девятый. Был куплен мной для экспериментов. Выжил. Теперь будет учиться. Вы — присматривайте за ним. Если сдохнет — спрошу с вас.

С этими словами он развернулся и вышел, даже не взглянув на реакцию. Дверь с глухим стуком закрылась, лязгнул засов.

Наступила тишина. Трое парней разглядывали Алексея с разными выражениями. Чернявый — с любопытством, смешанным с осторожностью. Другой, рыжий и веснушчатый, с крупными конопушками на бледной коже — с настороженностью, даже испугом. Третий, самый старший на вид, с тёмной повязкой на левом глазу и тяжёлым подбородком — с открытой неприязнью.

— Девятый, значит, — протянул одноглазый, растягивая слова. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — И